Людовик IX Святой полностью

Возобновление чеканки парижского ливра большего по сравнению с прежним веса (1,2882 г против 1,2237 г парижского ливра Филиппа Августа), но с более низким содержанием благородного (или более низкой пробы) металла (0,4791 г чистого серебра против 0,5009 г в парижском ливре Филиппа Августа) фактически говорит о девальвации. Это более или менее сознательный отклик на процесс, который мы именуем инфляцией, на порчу денег, начавшуюся, по крайней мере, с XII века. Этот процесс был вызван растущей потребностью в золотых и серебряных монетах, что отвечало бы развитию денежной экономики и растущему количеству денег, которые чеканились королем и сеньорами, имевшими на это право. Такое увеличение денежной массы вызвало одновременно и требование экономического роста, и желание увеличить бенефиции права сеньора, права на чеканку монет[399]. На протяжении XIII века доля права сеньора в доходах королевской казны не переставала расти[400]. Запрещение подделки королевских денег и ограничение обращения денег сеньоров отчасти отвечало и намерению если не покончить с инфляцией, то хотя бы снизить ее.

Но особенно памятны для финансовой истории Франции две другие меры. Самой яркой является возобновление, спустя пятьсот лет, чеканки золотых монет, возврат к биметаллизму античности и Высокого Средневековья, благодаря чему латинский христианский мир вошел в узкий круг биметаллистских экономико-политических комплексов: Византии и мира ислама. Король Альфонс VIII Кастильский в 1175 году, последние нормандские короли Сицилии и император Фридрих II и его августали в 1231 году в Южной Италии действовали, скорее всего, ради престижа; экономическое значение этих денег было весьма невелико. Совершенно иначе обстояло дело с крупными итальянскими купеческими городами. Незадолго до 1246 года Лукка, в 1252 году Генуя (дженовино) и особенно, начиная с 1253 года, Флоренция с ее флорином, а с 1284 года Венеция с дукатом дали прекрасное начало длительного хождения золотой монеты, сыгравшей огромную роль в развитии международной торговли и сбора налогов в западноевропейских государствах. Два крупнейших среди них — Англия и Франция — пытались войти в эту группу коммерческого и банкирского могущества преимущественно из политических соображений престижа монархии. Генрих III отчеканил в 1257 году «золотой пенни», который постигла неудача. Его чеканка и обращение прекратились около 1270 года, и лишь в 1344 году в Англии вновь появилась золотая монета — флорин. В 1266 году Людовик Святой ввел в оборот золотой экю — и опять неудача. В конце того же века экю уступил место различным золотым монетам, популярность которых до нового экономического подъема в 1330 году была средней.

Итак, парижский денье и золотой экю были, скорее, неудачей, о чем свидетельствует весьма небольшое количество этих монет, дошедших до нашего времени. Зато очень популярен не только во Франции, но и на международном рынке был турский гро. Его популярность была популярностью большой длительности (de longue durée) — он имел хождение даже во время больших монетарных затруднений XIV века и благополучно обрел свою денежную нишу, отвечающую важным потребностям.

Понятно, что денежная политика Людовика Святого соответствовала, наслаиваясь непосредственно на экономические и финансовые цели, и политическим задачам. Именно то, что подчас называют, игнорируя более сложную реальность, борьбой государственной монархии с феодализмом, и нашло здесь главную сферу приложения. Людовик Святой возвратился к традиционному представлению о деньгах как о королевском орудии, как о предмете государственной монополии. Перед лицом баронов и Церкви ему следовало бы довольствоваться провозглашением превосходства королевских денег перед деньгами сеньоров и подготовить изъятие последних, однако он сделал решительный шаг в этом направлении. Началось создание денежной монополии монархии. Еще раз монархическое государство, находящееся в процессе становления, получает выгоду от тройного давления: давления канонического права в процессе формирования, связанного с этим давления возрождающегося римского права, и давления одной точки зрения, которая, как это прекрасно показал Т. Биссон на материале предшествующего периода, уже давно требовала от политической власти стабильности и хорошего качества денег, которыми все чаще пользовалось все больше людей. «Консервация» (conservatio monetae) денег становилась все более настойчивым требованием времени. Как и в случае с правосудием, король в тех вопросах, в которых имел влияние и силу, не мог не стать главным лицом, получавшим основную выгоду. Точно так же и монетарная власть развивалась в духе этого высшего образа власти, с которым у короля, особенно во Франции, всегда наблюдалась более тесная связь, — majestas, величество. Вскоре подделку королевских денег включили в перечень преступлений против королевского величества, и фальшивомонетчики вошли, как и в древности, в число самых опасных преступников.