И, как Господь сказал Моисею: «Сделай по тому образцу, какой показан тебе на горе», точно так же и каждому из нас указано и явлено, что следует делать на этой высокой горе, то есть превосходство достоинства и благородства этого славного короля, свидетельство его доброты и превосходство его жизни[649].
А Жоффруа де Болье сравнивает Людовика с Авраамом, при этом намного возвышая его над патриархом:
Если Авраама хвалили за его справедливость, ибо однажды по воле Божией он едва не принес в жертву единственного сына, так неужели Господь не признает этого верного ему короля более достойным за то, что он был неизменно справедлив и карал по заслугам, его, кто не единожды, но дважды с верой в Бога шел на смерть вместе с братьями и цветом рыцарства своего королевства ради служения Спасителю; и особенно в этом последнем благочестивом и несчастном Тунисском крестовом походе, в котором он вместе с сыновьями и всем войском за ревностное возвышение веры христианской удостоился чести стать жертвой во Христе и в котором как мученик и неустанный ратник Божий он счастливо почил в Бозе[650].
Назвав Людовика жертвой и мучеником, Жоффруа превращает его в «
Но основным материалом для создания образа идеального или идеализируемого короля являются библейские цари. В «Житии Роберта Благочестивого», написанном, вероятно, сразу после смерти короля в 1031–1033 годах, бенедиктинец Эльго из Флёри восемь раз упоминает Давида и в самом начале сочинения утверждает, а потом повторяет в конце, что ни один король не был воплощением стольких добродетелей и не совершил столько благодеяний со времени «святого царя и пророка Давида»[652]. В ХII веке библейских царей все чаще сравнивают с современными королями. Речь идет о том, чтобы найти место в священной истории для монархии, которая формируется прежде всего в Англии, Испании и еще во Франции. Новое готическое искусство, искусство королевское, порождает и разрабатывает две великие иконографические темы во славу королевской власти: королевские врата и древо Иессея[653]. Выдающийся идеолог и слуга французской готической королевской власти Сугерий выводит в скульптуре и витражах две темы, представляющие собой два выражения все той же монархической идеологии. Типологический символизм, который находит каждому действующему лицу или событию Нового Завета или современного мира соответствие в виде образцового действующего лица или события Ветхого Завета, содействовали этой идеологической программе. Библейские цари и царицы выступали вместе с королями и королевами Средневековья. А нить, связующая Иессея с Давидом, а затем — с Марией и Иисусом, наделила монархию священной генеалогией именно тогда, когда неколебимо утвердились ценности и образ мышления генеалогической культуры[654]. Наконец, король — это не только избранник и помазанник Бога, но и его подобие.
При таком возвышении короля судьба Соломона, образца, как мы видели, неоднозначного, претерпела противоречивые изменения.
