Пропорции Святой капеллы, гораздо более просторные, чем пропорции современных ей апсидальных капелл Амьена, придают самую странную и самую парадоксальную значимость той части, которая, как кажется, бросает вызов законам тяготения, по крайней мере, когда созерцаешь интерьер нефа. Громада стен, сведенных к минимуму, дабы уступить место витражам, вновь обретается в грандиозности контрфорсов, как будто боковые стены расступились, чтобы образовать перпендикулярную опору. Более того, архивольт окон в форме треугольника из камня получает новую нагрузку, препятствуя осадке; стрельчатый фронтон, который, не оказывая давления на полуарки, но собирая под замковым камнем всю высоту своих опор, играет роль, аналогичную пирамидальным верхушкам опор. Впрочем, все в этом сооружении выдает изысканность решений, начиная с системы равновесия, краткий анализ которой мы дали и которая скоординирована с интерьером, до свода нижней капеллы, служащего цоколем. В этом беспримерном изяществе есть своя строгость. Этот замысел очаровал свой век, шедевром которого он стал[213].
Каковы бы ни были смелость и красота Святой капеллы и ее витражей, исследователи подчеркивают также, что в ней не было подлинного новаторства, но достигла кульминации архитектура традиционных готических апсидальных капелл, удлиненность высоких окон, искусство витражей классической готики; она также запечатлела те пределы, которыми были продиктованы ее функции: скромные пропорции, ибо это всего лишь дворцовая церковь, прерывистость линий и объемов, которой требует демонстрация реликвий. Именно для этих реликвий, образующих, по меткому выражению Ж. Ришара,
Мы уже знаем, что событием мирового масштаба стало в ХIII веке образование Монгольской империи. С монголами Людовик IX будет поддерживать лишь опосредованные отношения через послов, с которыми передаются беспредметные предложения, тем более беспредметные, что, будучи в неведении друг о друге, стороны питают иллюзии. В тот момент, когда Русь и Украина уже разорены, а монголы вторгаются в Венгрию и южную часть Польши, в 1241 году доходят до Кракова и оказываются на подступах к Вене, король Франции, как и весь христианский мир, испытывает ужас. Вспомним главный эпизод, который буквально можно назвать апокалиптическим: Людовику было видение о высшем назначении его жизни, связанной с жизнью христианского мира и человечества. Это еще одно религиозное переживание огромной напряженности, испытанное Людовиком Святым в то время. Ведь не исключено, что эти орды — народы Гог и Магог, которые вырвались на волю из-за каменных стен — из мест их заточения на дальних восточных рубежах, — и теперь несли смерть и разорение, о чем в Апокалипсисе говорилось как о прелюдии к концу света. Охваченный тревогой, но не теряя присутствия духа, если верить словам Мэтью Пэриса, обливаясь слезами, как водится в минуты высочайшего эмоционального напряжения, будь то радость или страх, он говорит матери: «Да укрепит нас, матушка, Божественное утешение. Ибо если нападут на нас те, кого называем мы тартарами, то или мы низвергнем их в места тартарейские, откуда они вышли, или они сами всех нас вознесут на небо».
Перед молодым двадцатисемилетним королем открывались, переплетаясь друг с другом, две судьбы (возможно, два желания): эсхатологическая (последних времен) и судьба мученика.
Но королевству угрожала более реальная опасность.
