Людовик никому не позволял решать за него, да еще и за его спиной. 10 апреля, в Страстную пятницу, он вызвал к себе Нуайе и поговорил с ним на повышенных тонах. Тот попросил разрешения удалиться от дел и получил его. В час пополуночи Нуайе доставили приказ короля покинуть двор, сохранив, однако, за собой должности смотрителя королевских строений и королевской типографии. Разжалованный министр удалился в свое нормандское поместье Дангю, где умер два года спустя; его услуги больше не были востребованы. На посту военного министра его сменил Мишель Летелье (1603–1685), который, вместе со своим сыном Лувуа (министром Людовика XIV), завершит реформу армии, начатую Нуайе.
Людовик чувствовал, что надо торопиться, чтобы успеть уладить все земные дела. В воскресенье 19 апреля он распорядился, чтобы назавтра к двум часам пополудни в его комнате собрались королева, сыновья, принцы крови, герцоги и пэры, министры и главные королевские чиновники. По вечерам секретарь Люка или один из врачей, Шико, читал ему вслух «Жития святых», преимущественно пассажи о смерти. Чтение «Благочестивой жизни Франсуа де Саля» затянулось до полуночи.
Утром, обтирая его влажной салфеткой после очередного приступа болезни, Дюбуа слишком высоко поднял одеяло, и Людовик увидел свое тело — кожа да кости. «О Боже! Какой же я худой!» — воскликнул он. По понедельникам в его комнате всегда служили особую обедню: его величество сам написал текст службы, моля у Господа даровать ему милость «умереть хорошо», и знал его наизусть. После обедни к нему пришли.
Король велел откинуть полог кровати и, сказав несколько слов жене, брату и принцу Конде, обратился с речью ко всем присутствующим. Затем статс-секретарь де Лаврийер, обливаясь слезами, зачитал королевскую декларацию: Анна Австрийская станет регентшей, а Месье — генеральным наместником при малолетнем короле. Главой Совета назначается кардинал Мазарини; канцлер Сегье, сюринтендант финансов Бутилье и статс-секретарь Шавиньи будут министрами и членами Совета. В отсутствие Месье председательствовать в Совете будет принц Конде или Мазарини. После этого в комнату пригласили членов парламента, которых король просил зарегистрировать этот документ.
Гастон даже не надеялся на такой исход, Конде тоже остался доволен. Анна Австрийская поставила свою подпись, однако годы, проведенные в Лувре, не прошли для нее даром: накануне она заверила у нотариуса свой протест против обязательства, «вырванного у нее под принуждением».
Король также высказал пожелание, чтобы изгнанные из страны вернулись как можно скорее — но не все. «Памятуя о дурном поведении герцогини де Шеврез и о том, что она до сих пор сеяла смуту в нашем королевстве, о сношениях ее с нашими врагами за пределами страны, повелеваем запретить ей, как мы запрещали, въезд в нашу страну во время войны и желаем, чтобы даже после заключения мира она могла вернуться лишь по распоряжению королевы-регентши, с ведома Совета и с тем условием, чтобы не проживать вблизи от двора или королевы». Зато Клоду де Сен-Симону позволили находиться при дворе, и он был рядом со своим господином в его последние дни.
На следующий день, 21 апреля 1643 года, состоялось другое важное событие: дофин наконец-то был крещен. Папа римский, приглашенный в крестные, слишком долго тянул с ответом, а далее откладывать церемонию было уже нельзя. Совершил обряд епископ Mo, крестными стали принцесса Конде и кардинал Мазарини — небывалая честь, о которой не мечтал даже Ришельё. Церемония прошла просто и скромно в часовне при замке Сен-Жермен. Людовик сам не мог на ней присутствовать и послал Дюбуа, ожидая от него подробного рассказа. Вскоре к нему пришли королева, кардинал и виновник торжества. По легенде, король спросил четырехлетнего сына: «Как же вас теперь зовут?» — «Людовик XIV, папа». — «Еще нет, сынок, еще нет, но, наверное, уже скоро, если на то будет Божья воля». Но, скорее всего, этот диалог — придворная выдумка.
Наутро королю стало совсем худо, и по Парижу пробежал слух, что он скончался. Принц Конде сообщил об этом больному, вероятно, желая развеселить или подбодрить (трудно найти иное объяснение). Людовик публично причастился; плачущая королева встала перед ним на колени, потом поднялась и привела к нему детей; тот их благословил. На вопрос, умрет ли он нынче ночью, врач Бувар ответил отрицательно. Тогда Людовик вызвал к себе маршалов Лафорса и Шатильона и призвал их перейти в истинную веру — вернуться в лоно католической церкви. После этого он пригласил к себе единокровную сестру герцогиню д’Эльбёф.
Людовик хотел умереть как христианин, простив своих врагов. Однако гражданский мир в стране был еще слишком хрупок. 23 апреля, опасаясь Вандомов, вернувшихся ко двору, маршал Ламейре вызвал к себе конную охрану. Гастон увидел в этом происки Конде и тут же усилил собственную гвардию. Конде ответил симметрично, чем перепугал уже королеву, которая удвоила охрану своих сыновей, опасаясь их похищения. Это были предвестники Фронды…
