Сегодня, по истечении трех веков, ярче вырисовываются набожные соучастники короля, которые непосредственно участвовали в подготовке эдикта Фонтенбло. Это, конечно, Арле де Шанваллон, Парижский архиепископ, доверенное лицо короля, который посещает его в утренние часы по пятницам, маститый богослов Контрреформы, ярый враг кальвинизма, и канцлер Мишель Летелье, поставивший свою подпись под актом отмены Нантского эдикта. Затем — ловкий отец де Лашез, не так открыто агрессивный, но не менее враждебный. Этот церковник слишком дипломатичен, чтобы занимать место на переднем крае. Он позволяет Арле выполнять черную работу, но готов его сменить, если это становится необходимым. Мы знаем, что Лувуа был жестким проводником политики, но не он ее определил{1}. Может, он негласно подталкивал монарха к такому решению, чтобы угодить ему? Похоже на это, но это не доказано. Со своей стороны, маркиза де Ментенон радуется обращениям в католичество, когда они являются результатом ласковых убеждений; но она отвергает принуждение по отношению к своим бывшим единоверцам. Лишь полемика, доведенная до крайностей, да беспочвенная выдумка могут заставить поверить в то, что она якобы подталкивала монарха к жестоким мерам. Ни Сеньеле, эмпирик, как и его отец Кольбер, и, как он, находящийся в контакте с гугенотами — деловыми людьми, ни Шатонеф, от которого зависит протестантская религия, не способствовали проведению политики давления. Наименее виновным был Ламуаньон де Бавиль, мнением которого Людовик XIV — и напрасно — не поинтересовался. «Я никогда не был за отмену Нантского эдикта, — напишет знаменитый интендант Лангедока, — со мной даже не посоветовались по этому вопросу»{117}.
Ответственность ложилась почти такая же на народ Франции, особенно на бедный люд, как и на короля. Ответственность ложилась также на католическое духовенство — от епископа до викария. Ибо отмена Нантского эдикта была скорее религиозной мерой, чем политической, но в то же самое время мерой, принятой в угоду народу.
Мы так привыкли сожалеть об отмене Нантского эдикта, что даже трудно представить себе большое количество людей, выражающих аплодисментами единодушное одобрение, которое эта отмена вызвала у французских католиков.
У инициаторов эдикта Фонтенбло, короля и его министров, уверенных в том, что Всевышний их благословил, не было даже угрызений совести. 16 октября Людовик XIV освободился от последних своих колебаний. «Я возношу хвалу Господу, — писал он Его Преосвященству де Арле, — за то, что в Гренобле в эти последние дни так много достойных людей отреклись от протестантизма; их Символ веры, согласно Тридентскому собору, снимает все сомнения, которые мог бы заронить акт обращения в католичество»{179}. А 7 ноября Людовик писал тому же де Арле: «Я убежден, что Господь присовокупит к своей славе тот труд, на который он меня вдохновил». Подготовка отмены Нантского эдикта была последним трудом и последней радостью канцлера Мишеля Летелье. «Господь предназначил ему, — запишет для нас Боссюэ, — завершить великое дело нашей религии; и, скрепляя своей подписью знаменитый акт об отмене Нантского эдикта, он сказал, что после этого торжества веры и такого прекрасного памятника набожности короля он может умереть спокойно»{14}.
До самого конца царствования, в течение тридцати лет, духовенство все время будет выказывать удовлетворение, исполненное восторга. «Во всех проповедях, — запишет в 1700 году Мадам принцесса Пфальцская, — король сильно восхваляется за то, что он преследовал бедных протестантов». В глазах Боссюэ Людовик XIV — это новый Константин, новый Феодосий Великий или новый Карл Великий. Ему можно приписать то, что все 630 отцов Халкидонского собора (451 г.) сказали императору Маркиану: «Вы укрепили веру, вы уничтожили еретиков: это достойное дело, совершенное в ваше царствование, это характерная и определяющая черта этого периода. Благодаря вам нет больше ереси: один лишь Господь мог совершить это чудо. Царь Небесный, сохрани царя земного — это желание всех церквей, это желание всех епископов».
