— Тут, пане Христоф, плохо вам будет ночевать, — сказал он, — всевозможная мошкара и глаз не даст сомкнуть.
— От, — засмеялся тот, — когда б то привыкать, пане Омелько…
— А идите ко мне, — предложил писарь, — я тут недалеко живу, за полем.
Христоф попытался отказаться, но Омелько так настойчиво взялся его уговаривать, что тот вскоре оставил попытки. Появился Стецько с большой торбой, но ему сообщили, что писарь сам спровадит магистратского посланника в дорогу. Писарь, под злой взгляд шинкаря, вывел курьера на улицу. Фонарь и луна осветили фигуры наших героев-ведьмоборцев.
— Знать бы, который час, — про себя молвил Омелько.
Хих вырос за спиной, поднял вверх глаза и уверенно сказал:
— Через четверть полночь.
— Прекрасно, как раз вовремя, пошли, братья…
Христоф вывел из конюшни своего коня, и тот послушно подался за ним. Хих телепал позади.
— Могу предложить карету, — крикнул он вслед.
Писарь отрицательно покачал головой.
— Не надо.
В этот момент к графу присоединился слуга с дырявым брюхом, и вся эта процессия, перейдя дорогу, двинулась по узенькой тропинке через поле, на котором уже созревало жито.
Ветра не было… Ночь стояла ясная и спокойная. Лучи месяца лунатиками бродили среди роскошного колосья, пугая сверчков и бесцеремонно натыкаясь на спящие васильки и маки.
Омелько шел впереди, величественно переставляя ноги, и дышал гордо и ритмично, как легендарный Леонид, ведя свое немногочисленное, но отважное войско. Над ним возвышался пан Бень, опасливо озираясь по сторонам… Этому могущественному спартанцу в каждом шуршании полевой мыши вспоминалась колдовская нечисть, что тихо к нему подкрадывалась, а в каждой летучей мыши — крылатый василиск.
Следом за паном Бенем, ведя коня, шел Христоф, добавляя к тяжелому дыханию двух ведьмоборцев хрупкую мелодию шпор. Пана Беня эта мелодия успокаивала, а Омелько вдохновляла. Самого же Христофа такая таинственность смешила, однако предвкушение уютного дома и хорошего ужина, обещанных писарем, заставляли подыгрывать этому добродушному борцу с нечистью.
Следом за конем, уклоняясь от взмахов хвоста этого благородного животного, шел граф Хих. Его благородные глаза, что светились в темноте, больше смотрели на тропу, поскольку следы, которые оставлял впереди конь, кое-где липли к сапогам и скверно пахли. Последним шел графский слуга. Он молча вглядывался единственным глазом в темную фигуру хозяина и ничем больше не интересовался.
В конце концов поле закончилось, и тропа, выпрыгнув из жита, повелась дальше серой лентой между темной травы к одиноким огонькам вдали, у которых перебрехивались время от времени собаки. На меже росло высокое и ветвистое дерево, плоды его зацвиркотели под ногами и в конских зубах.
— Это яблоня, — тихо сказал Омелько, — один жид когда-то ее посадил… Но яблоки такие кислые, что, кроме лошадей, их мог бы есть разве что черт.
— Вряд ли, — отозвался Хих.
Грязно выругавшись и не по-графски плюнув, он метнул в темноту надгрызенный плод и сердито добавил:
— Жидва…
Со стороны села послышалось какое-то дикое хихиканье. Конь резко поднял голову и тревожно заржал.
— Ну-ну, — сказал Омелько, вытянув в ту сторону шею, — покажись мне…
Впрочем, искренне говоря, отважный писарь и понятия не имел, что будет делать, если вдруг окажется лицом к лицу с кем-то из некрещеной братии. Но он был не один, а это обстоятельство делает кого-то героем.
Месяц должен теперь висеть над головой, но он, по неосторожности зацепившись за Лысую Гору, подрагивал одиноким пленником почти над горизонтом. Xиx легонько дунул в ту сторону, и он, раскачавшись, двинулся вверх, постепенно уменьшаясь.
— Эй! — вырвалось за спиной, затем кто-то грохнулся.
— Кум? — тревожно молвил Омелько.
Пан Бень сидел на куче раздавленных яблок и жалобно стонал:
— Люди добрые, ну это уже слишком. Раков в шинке я еще мог стерпеть, но ведь месяц — не рак!.. Нет, теперь ни капли в рот.
— Тю! — насмешливо ответил писарь и схватил кума под руки, делая отчаянную попытку поднять его на ноги. — Что вы там придумываете!
В это время какой-то дикий смех прозвучал совсем близко, и на усеянной луной тропинке появился странный всадник: голая и растрепанная женщина сидела на плечах у тучного человека, держась обеими руками за его роскошные усы, правя ими, как вожжами. Конь курьера, увидев такое зрелище, рванул прочь, и пока Христоф его сдерживал и успокаивал, странное порождение ночи уже шуршало в жите.
— Свят, свят, свят, — пронеслось между присутствующими, а Xиx отступил от них на три широкие шага.
— Это наш староста, — выдавил из себя Омелько, — ах, оседлала, безумная…
— У-у, нечисть! — вдруг завил пан Бень и, ухватив яблоко, метнул его в жито.
По правде, это было скорее проявление отчаяния, чем смелости.
— Так их, кум, — обрадовался Омелько, получив неожиданную поддержку, — пусть только еще появятся.
Словно услышав писаря, в небе промелькнуло две тени и, покружив вокруг месяца, исчезли за Лысой Горой.
— Ты смотри, — процедил тот, хватаясь и сам за яблоко.
