Стецько шуршал пересохшими ветвями, очевидно, пытаясь добраться до заветного проема. Шинкарь был один, хоть это нисколько писаря не ободрило. К тому же, хоть как старался Омелько подойти неслышно, но, споткнувшись и полетев кубарем, выдал себя с головой.
Стецько подскочил, как ошпаренный.
— Кто тут? — испуганно выпалил он.
— Божий человек, — примирительно заскулил писарь, вставая на ноги.
— Божий? — Пиявка недоверчиво попятился. — А чего с дубиной?
— Да опирался на нее, — пояснил Омелько, — дорога тут неровная.
— Ба, человек ли ты, или может явление какое, — Стецько вдруг вытянул шею, — очень уж похож на моего приятеля Омелько.
— Да я же он и есть, — писарь приблизился так, чтобы тот мог разглядеть лицо.
Через миг эти двое обнимались и радовались, словно не виделись минимум лет десять.
— Послушай, Омелько, — сказал трактирщик, став вдруг грустный-прегрустный, — видно, сам Бог тебя мне послал, если ты оказался тут нежданно-негаданно…
Писарь имел немалые сомнения относительно своего назначения, но слушал Пиявку внимательно.
— Занесло сегодня в корчму некоего бродягу, — рассказывал тот, — с виду нищий нищим, а похвалялся, что знает, как тайно проникнуть в замок. Этим путем, дескать, через конюшню. Только ты, Омелько, молчи. Не говори никому…
Писарь набожно поднял руку.
— Я уже хотел гнать его взашей, и было бы хорошо, если бы так и сделал, но жена моя уперлась: накорми, говорит, беднягу, пусть расскажет… Тот съел щей, ломоть полендвицы, хлеба полпаляницы, меда выпил кружку, а тогда и рассказал про это место. Денег еще просил, но я не дал. А тем временем Пиявчиха меня в угол зажала да и говорит: «Ну, муженек милый, должен теперь мне что-то сделать». «Что?» — спрашиваю у нее. «Бери, — говорит, — хорошее угощение и лезь в замок. Отдай гостинец ведьме, а сам попроси гребень, которым она в Купальскую ночь косы чесала». Взмолился к ней: «Голубушка, ясочка, да на черта он тебе?» «Знаю, — молвит, — зачем. Иди и без той вещи не возвращайся, ибо из дома прогоню!»
— Это ли вся беда? — засмеялся писарь, — взял бы ты первый попавшийся гребешок, разве на нем написано, чей он?
— Думал я про это, — с горечью признался Пиявка, — только она сразу увидит, что вещь не колдовская. Сама на душу нечиста. Порой гляну на нее, как она по шинку снует, и аж мурашки по спине. Ведьма ведьмой.
На писаря это не произвело никакого впечатления, но он выдал из себя до предела возмущенного. Стецько же взял его за плечи и заговорщически наклонился к уху.
— Послушай, брат, — горячо зашептал Пиявка, — пойди вместо меня к той ведьме. Вот корзинка с гостинцами, занеси ей и попроси тот проклятый гребешок, потому что сам я не осмелюсь. Боюсь. И жены боюсь…
Омелько дернулся назад, но шинкарь его сдержал.
— Отблагодарю тебя, — пообещал Стецько, — год будешь есть и пить у меня задаром. И денег тебе дам, только чтобы она не знала… Выручи меня, брат.
Писарь, для вида немного проколебавшись, в итоге кивнул головой.
— Ладно, — сказал Омелько, беря корзину, — я сделаю все, как ты просишь. Но сам тут не стой, потому как кто увидит, то все откроется. Жди меня на рассвете у жидовской яблони, в поле.
— Да благословит тебя Господь, — обрадовался шинкарь.
— Хватит тебе, — цыкнул Омелько, — чего шумишь? Иди уже, увидимся у яблони.
Пиявка, не помня себя от радости, исчез в темноте, а писарь вернулся к Беню и конюху.
— Все готово, — сказал он, — путь свободен.
Те испуганно зыркнули на него, как на кровавого головореза.
— Я же говорил, — уже не так весело отозвался их проводник, — сколько того дела…
— Он хоть жив? — шепотом спросил Бень.
— Жив-живехонек, кум, но молчите. Все потом расскажу, — так же тихо ответил Омелько.
У проема конюх разгреб ветви и, просунув внутрь голову, нащупал с другой стороны доски. Те легко поддались, открыв темную конюшню, наполненную спертым воздухом, в котором слышались движения невидимых лошадей.
— Прошу, — гостеприимно сказал проводник.
— Сперва лезь сам, — ответил писарь.
— Или я сдурел? — сказал конюх, — меня как поймают, то отдерут. Я лучше останусь и снова закидаю дыру ветками, чтобы никто не пошел следом. Так будет верней.
Хоть Омелько и был зол на него, но должен был признать, что тот прав. К тому же, зачем он им там? Все, что произойдет дальше — это дело братства.
Пролаз действительно был широкий. Конюх, видно, не один год вынимал из стены камень за камнем, и теперь через эту дыру мог протиснуться даже пан Бень.
Несколько лошадей испуганно фыркнули, но в целом появление незваных гостей восприняли спокойно.
— Куда ж дальше? — опамятовался писарь.
Только теперь до него дошло, что проникнуть в замок — это только половина дела.
— Может быть, Белоскорский поселил ту, кого мы ищем, в покоях жены, — тихо сказал Бень.
— С чего бы это? — не понял Омелько.
— Пани Белоскорская умерла четыре года назад, — пояснил толстяк. — Поэтому отсюда выйти во двор. Там, слева в стене будут маленькие дверцы. Они редко замыкаются даже на ночь. За ними лестница, что ведет прямо в дом бурграфа.
Бень говорил так уверенно, что у Омелько глаза полезли на лоб.
— Откуда вы это знаете? — спросил он.
