По всей видимости, Лютер еще колебался. Но его новые союзники решили во что бы то ни стало добиться своего. Подключился к делу и Крот. В тот самый день, когда Гуттен писал к Меланхтону, он, после совместного совещания, обратился к Лютеру: «Ваши враги не жалеют сил, чтобы отвратить от вас князя Фридриха. Они мечтают, чтобы вы сбежали к презираемым ими богемцам. Бегите, но не к ним, а к Зиккингену! Здесь вы найдете и защиту, и приют!» Они всерьез опасались, что Лютер покинет Германию. Еще годом раньше, в июле, распространился слух, что Лютер якобы действительно намеревается перебраться в более гостеприимный чешский край. Зарождающийся немецкий национализм видел в этом бегстве весьма нежелательную помеху. Безопасность Лютера интересовала этих людей лишь во вторую очередь, — ведь ясно, что в Праге Лютеру жилось бы куда спокойнее, чем в Эбернбурге. Но, повторяем, эти соображения рыцарей почти совсем не волновали. Им нужен был пророк. Вскоре с предложением помощи к нему обратился еще один человек, Сильвестр фон Шауенбург: «Только не дрогните перед лицом предательства князей и от страха перед ними. Не соглашайтесь бежать в Богемию!» И он пообещал Лютеру в случае надобности прислать ему для защиты вооруженный отряд.
Гуттен между тем вновь взял в руки перо. Пока Лютер читал послания своих сторонников, в Майнце, под тайным покровительством курфюрста, вышел в свет довольно грубый памфлет, озаглавленный «Вадискус». Этот неологизм в приблизительном переводе означал «человек снизу, со дна». В подзаголовке значилось: «seu Trias готапа», то есть Римская Троица. Только после этой смелой акции автор осмелился обратиться напрямую к доктору Лютеру. 4 июля, то есть за несколько дней до принятия Римом решения о судьбе Лютера, он направил ему пылкое и восторженное письмо, которое вместо обращения начиналось лозунгом: «Да здравствует свобода!» Гуттен предостерегал Лютера, советовал с недоверием воспринимать все, что исходит из Рима, и буквально умолял его не соглашаться на примирение с папскими посланцами. «Будьте мужественны! Будьте отважны! Не поддавайтесь слабости! Как хотел бы я быть сейчас вместе с вами, с какой радостью хранил бы вам верность, что бы ни случилось! Отбросьте сомнения и знайте, что я в любую минуту готов придти к вам на помощь! Вместе мы добьемся свободы для всех людей и сумеем защитить эту свободу, вместе мы избавим нашу родину от рабства!» Отметим, что Гуттен говорит о «родине», а вовсе не о «Церкви». Этот солдафон, этот наемник толкует о «защите», однако не уточняет, что и какими средствами собирается защищать. Двусмысленность приглашения к сотрудничеству не ускользнула от внимания Лютера, и, отвечая своему «вербовщику», он объяснял, что «для защиты Евангелия» не имеет права пользоваться «ни мечом, ни насилием. Ибо победить антихриста силой нельзя». Прекрасно сказано! Увы, он не мог не знать, что со своей горячей проповедью против антихриста обращался к самому дьяволу, предлагавшему ему союз, который он уже готов был принять.
На самом деле Гуттен вполне убедил Лютера, который с поспешностью писал Спалатину: «Жребий брошен!» «Аlea jacta est!» — эти три слова в «Вадискусе» Гуттена прозвучали уже настоящим призывом к оружию. И задели в душе Лютера чувствительную струну. Проповедник и полемист, вкусивший от первых плодов славы, ощущавший за своей спиной готовую подняться за ним Саксонию, он, конечно, совсем не хотел, чтобы его обставил в смелости и отваге какой-то герой, словно сошедший со страниц романа. Нет уж, он сам обратится ко всей Германии, он сам поведет ее против Рима! Князьям и рыцарям, пока что действующим в тени, нужен вождь? Что ж, он их не разочарует! Он станет говорить с ними на родном языке и даст им программу. Свой призыв он назовет просто: «An den christlichen Adel deutscher Nation» — «К христианскому дворянству немецкой нации». Чтобы никто не питал иллюзий относительно его намерений, он специально употребил слово «христианскому», однако понимал, что само дворянство прочтет его вскользь, задержавшись на втором определении — «немецкой». На всякий случай он добавил и подзаголовок, гласивший «Об улучшении христианского положения». Слово «положение» (,Stand) обозначало условия жизни христиан в лоне Церкви. Тем самым он давал понять, что, обращаясь с речью к немецкому народу, не занимается политикой. Все, к чему он стремится, это улучшение положения христианина в лоне Церкви Иисуса Христа.
