Деятельный саксонец повёл в Москву целую колонну 123 человека, желавших послужить щедрому московскому государю: строителей церквей и крепостей, оружейных мастеров, литейщиков, живописцев, ваятелей и даже четырёх богословов, которые должны были просветить царя и его бояр в истинах католической веры. Однако в Любеке колонна Шлитте была задержана по наущению ливонских властей. Одновременно ливонские города обратились к императору Священной Римской империи с разъяснением, как опасно снабжать Москву учёными людьми. Карл V остался недоволен действиями ливонцев и подтвердил право Шлитте ехать в Московию, мотивировав своё решение тем, что государь московский нуждается в учёных людях как для утверждения истинной веры, так и для защиты своего государства от неверных. Но когда Шлитте проезжал Ливонию, рыцари вместе с советами городов вновь задержали его, отправив императору просьбу ликвидировать данное саксонцу дозволение, ввиду опасности, исходящей от царя для всего христианского мира. На этот раз Карл внял просьбе и велел отослать Шлитте и его волонтёров назад, а магистру ордена отправил свой указ: «Сим повелеваем твоему благочестию… не пропускать никого едущего из нашей священной империи в Москву».
«Лукавое намерение москвитян распалось во прах!» – ликовал по этому поводу один ливонский историк.
Неудача, постигшая Шлитте, привела Грозного в такую ярость, что он распорядился продать татарам и туркам всех европейских наёмников, взятых в плен в предыдущих войнах Москвы с Польшей.
В дальнейшем некий пушечный мастер Ганс все-таки попытался на свой страх и риск пробраться в московские владения, но его поймали на границе и отрубили голову как изменнику.
Подобное положение дел не могло устроить Ивана Грозного, желавшего наладить широкие и равноправные связи России с Западной Европой. В 1557 году он объявил Ливонскому ордену войну.
Ливония была беззащитна. Ливонский историк Руссов описывает общество того времени изнеженным и растленным (правда, надо учитывать, что это взгляд протестанта-пуританина, для которого даже танцы и прочие невинные увеселения суть дьявольские игрища). Между рыцарями и коренным населением, бессильным и забитым, питавшим неистребимую ненависть к чужеземцам-господам, пролегала огромная пропасть. На протяжении веков, кажется, не бывало случая, чтобы немец женился на эстонке или латышке (имеются в виду бюргеры, ибо рыцари соблюдали обет безбрачия, по крайней мере формально). Благодаря господству ордена ливонское общество строилось на военно-сословных, а не гражданских отношениях. Между тем сам орден находился в состоянии глубокого упадка. Религиозный энтузиазм меченосцев давно угас. Вот уже больше полутораста лет не было и речи о проповеди веры посредством священного меча. Рыцари вынимали меч из ножен только на турнире или в пьяной драке. Высшее духовенство – сплошь уроженцы Германии – имело мало привязанности к краю и смотрело на свои должности как на временную обязанность. И монашествующие рыцари, и прелаты не находили нужным сохранять хотя бы видимость былого благочестия и в открытую вели вполне светскую жизнь. Тяготясь обетом безбрачия, они жили с любовницами, обрюхатив которых выдавали их впоследствии за какого-нибудь бедняка: мельница или кусок земли были ценой сделки. Богатые мещане подражали дворянству; семейные узы слабели. Из-за множества внебрачных детей, которых любвеобильные папаши стремились обеспечить по мере сил или по степени любви к их матерям, терялась разница между законно- и незаконнорождёнными, вследствие чего возникала невероятная путаница при наследовании имущества.
Если католицизм ещё кое-как скреплял общество, то с проникновением в Ливонию Реформации оно затрещало по всем швам. Католицизм всеми ощущался как тяжёлая узда, которую необходимо как можно скорее сбросить: бюргеры принимали лютеранство, чтобы не платить за церковные обряды, монахи уходили из монастырей в поисках мирских удовольствий. Дворянство ещё сохраняло верность Риму, но, занятое только собой, проявляло мало интереса к тому, во что верят горожане. Простой народ, не искушённый в тонкостях церковных догматов, проявлял полное равнодушие к вере, которая накрепко связалась в его памяти с национальным порабощением. Как некогда предки эстонцев и латышей – эсты и ливы – толпами бросались в волны Двины, чтобы смыть с себя крещение, так теперь крестьяне покидали костёл и шли в протестантскую кирку, где с них брали меньше денег и не требовали соблюдения постов и других церковных обрядов.