Тут они услышали некие звуки, доносящиеся из зарослей ив, что образовали на изгибе ручья весьма уютный уголок. Прислушиваясь, девушка слегка склонила голову набок, потом удивлённо вскинула брови.
— Там, кажется, кто-то плачет.
Прислушался и Николаус.
— Нет. Это кто-то будто смеётся...
— Или плачет? — всё не могла понять Ангелика.
— Это же лира играет, — узнал Николаус.
— Лира? Верно... — засияли радостью глаза Ангелики. — Только рыцарь Хагелькен может так играть.
Оставив лошадей под присмотром слуг, Ангелика и Николаус спустились к ручью, полноводному после дождей, кое-где даже вышедшему из привычных бережков и залившему комли ив. Высохшие пучки травы на склонённых над водой ветках показывали, сколь высока была вода в ручье ещё пару дней назад.
Действительно увидели рыцаря Хагелькена. Тот стоял, прислонившись спиной к стволу старой ивы, и играл грустную-грустную мелодию. Глаза его были закрыты, поэтому он не сразу понял, что уже не один здесь — в красивом месте у ручья. Только музыка занимала его.
— Господин Хагелькен... — тихонько окликнула его Ангелика.
Он открыл глаза и остановил смычок.
— Ах, это вы, фрейлейн! — обрадовался он. — Я рад, что именно вы услышали мою музыку и пришли на неё.
— Я сначала подумала, кто-то плачет, — призналась Ангелика.
— Вы не ослышались, — кивнул рыцарь. — Плакала моя лира.
— Никто, кроме вас, не умеет так играть, — похвалила Ангелика.
— Вы слишком добры ко мне, фрейлейн. Между тем я только в середине пути. Я хочу научиться так играть, чтоб заслушивались и замолкали птицы, чтобы лира, как человек, плакала и смеялась. И чтобы... — рыцарь Хагелькен замолчал, задумавшись.
— И чтобы... — хотела услышать Ангелика.
— Чтобы музыка моя могла остановить всё недоброе, что порой творится в этом прекрасном мире.
— Именно так вы уже и играете, — сказал Николаус. — Я видел только что лису в кустах. Она выпустила из зубов зайца, и тот убежал.
— Приятно слышать такие слова, — слегка поклонился ему с улыбкой Хагелькен. — И вы, фрейлейн, — он и ей поклонился. — За неизменно доброе отношение ко мне и к моей музыке я готов исполнить любой ваш каприз.
Ангелика улыбнулась и задумалась на несколько мгновений, глядя на быстрые воды ручья. Наконец она сказала:
— Сыграйте нам, рыцарь Хагелькен.
— Что же вам сыграть, милая Ангелика?
— Помнится, господин Николаус ещё в день своего приезда в Радбург рассказывал за столом о танцах, какие танцуют у него на родине, и обещал показать. Вы сможете, рыцарь, сыграть то, что любят в Литуании?
— Конечно, смогу! Всё, что хотите, для вас...
И Хагелькен заиграл такую бойкую музыку, от которой Ангелике очень захотелось танцевать, ноги её так в пляс и запросились. И она подбежала к Николаусу. Но тот, взяв её за руки, не танцевал и как танцевать — не показывал, не рассказывал, а только стоял и смотрел в глаза Ангелике, которые оказались к нему близко-близко.
Ангелика, подождав с минуту, сказала Хагелькену:
— Наверное, это слишком быстрая мелодия. Сыграйте, рыцарь, что-нибудь из нашего. Например «Три девицы»[75] вы знаете?
— Что ж! Ничего нет проще, фрейлейн.
Хагелькен, прижав лиру щекой к плечу, заиграл «Три девицы», мелодию не быструю и не слишком медленную.
Ангелика уж приготовилась танцевать и от предвкушения танца глаза у неё разгорелись и раскраснелись щёки. Однако Николаус всё не танцевал, а лишь любовался ею.
Девушка положила руки ему на плечи, он взял её обеими руками за талию. И так они стояли.
А музыка, мастерски, с сердцем и душой исполняемая Хагелькеном, всё звучала. Рыцарь, занятый игрой, мыслями и чувствами погруженный в музыку, отвернулся к ручью. Быть может, кроме музыки, его сейчас ничто не интересовало, а может, он понял момент и отвернулся потому, что был тактичен.
— Николаус, — сказала девушка.
— Да, Ангелика.
— Мы должны танцевать.
— Как? — улыбнулся он.
Ангелика здесь, кажется, поняла, что ей тоже приятно просто стоять вот так — близко-близко друг к другу, держась друг за друга, глядя один другому в глаза. И уже не было прежней настойчивости в голосе.
— Как танцевать? Взявшись за руки, сходиться и расходиться, затем поворачиваться и сходиться вновь... Так у нас танцуют.
— Хорошо, — кивнул Николаус, но был опять недвижен.
Рыцарь Хагелькен всё играл. Потерялась у него в больших руках маленькая лира, покачивались в такт музыке его широкие плечи.
— Но ты же стоишь, Николаус, — Ангелика тихо-тихо, осторожно, взглядывая Николаусу в глаза, положила голову ему на грудь. — Ты не танцуешь, а только держишь меня.
— Поверь, милая Ангелика, я бы долго держал тебя так.
И действительно, они стояли так долго — недвижно и молча. А рыцарь Хагелькен всё играл и играл...
