— Что ты со мной сделала, а?
Лиза молчала, в ужасе глядя на огромного, очень высокого и очень толстого смуглого мужика.
— Э, ты глухая, да? Что ты сделала? Говори, э!
— Я? Я ничего… Это они… Я просто…
— Ты не понимаешь совсем, да? Вот, смотри, — он задрал просторную летнюю рубашку, обнажив большой отвислый живот, сплошь поросший черным курчавым волосом. — Смотри, давай, не бойся, да! Вот, тут смотри.
Указательный палец ткнул в правый бок.
— Я здесь болел, понимаешь? Я очень сильно болел. Гепатит — знаешь? Вот тут, справа, как мешок такой. Бегать не могу. Ходить быстро не могу. Вот тут болит всегда. Но ты что-то сделала, и я побежал. Меня можно было просто пальцем в бок сюда ткнуть — я упаду. А получилось, что я сначала бежал, а потом я их всех положил. Как раньше. Как здоровый. Что ты сделала, а?
Лиза молчала, не понимая, что отвечать. Ей опять было страшно. Не так, конечно, как недавно, когда встречная шумная компания вдруг не пропустила ее мимо себя, а схватила за руки и потащила куда-то во дворы. Она кричала. Она так кричала, что сорвала голос. А потом появился вот этот. Он упруго выбежал им навстречу из-за угла и широко улыбнулся, как будто радуясь встрече.
— Э! — сказал он, остановившись перед ними посреди тротуара. — Знаете, у меня какой друг есть, а? Вот воробей прыгает, видишь? Друг так делает.
Он присел, показывая пальцем как будто на воробья, как будто тот прыгает там, чуть в стороне. Сделал два быстрых бесшумных шага, а потом его рука вдруг метнулась вперед и вверх, как кобра в броске, что-то хрустнуло, и один из насильников молча упал.
— Вот так он делает. Только еще быстрее, — сказал этот черный с сожалением в голосе.
И упали двое оставшихся. А он подхватил Лизу на плечо и куда-то побежал. Она не могла идти сама — ноги подкашивались.
Теперь он ее спрашивает…
— Э! Теперь ты немая совсем, да? Зоя, да?
— Нет, Лиза, — почему-то она назвала свое имя.
— Вах, Лиза! — кажется, он даже чуть-чуть пережимал своим наигранным кавказским акцентом. — Лиза, э! Скажи, как другу — что ты сделала?
Она уже не знала, что страшнее. Те трое, худые и длинные, какие-то нервные и дерганые, наверное, старшеклассники, или вот этот огромный, который только что при ней…
Убил. Да, он — убил их. Это понимание ворвалось в голову, как внезапный шум тихой сонной ночью, когда просыпаешься, вздрогнув, в поту от ужаса, а потом не можешь заснуть и только пытаешься успокоить сердце. Из головы понимание, как яд, как наркотик, вдруг распространилось по всему телу, заставив скрючиться, съежиться, сжаться, задрожать.
Лизу вырвало. Прямо вперед, между коленями. Стыдно… Стыдно и противно. И рот не вытереть.
— Э! Зачем так? Это не моя квартира — зачем так делать? Ты мне скажи только — что сделала? И сразу пойдешь домой. Хочешь, я тебя сам провожу? Где живешь, скажешь, да?
Она ничего не хотела. Болезненный страх, холодный ужас накатился, как волна, утаскивающая с собой в море с песчаного берега, накрыл, отбил разум. Лиза даже закричать не могла. Внезапная судорога перехватила горло. Остались слезы, побежавшие тонкими ручейками по щекам. Остался кислый вкус во рту. И только одна мысль, как на испорченной пластинке: «Зачем, зачем, зачем, зачем, зачем»…
Она молча дергалась на старом деревянном кресле, примотанная за руки и поперек туловища толстым коричневым малярным скотчем. Он даже рот ей не заклеил — Лиза могла только сипеть что-то, никак не похожее на крик.
В прихожей, где-то сразу за ее спиной, с грохотом рухнула дверь. Вздрогнул пол. Метнулись в комнату какие-то тени, нечетко видимые сквозь заливающие глаза слезы. И задававший вопросы мужик тоже превратился в тень. Какой-то нутряной стук, страшный хруст, взметнувшиеся маленькими смерчами сквознячки — и вдруг снова настала тишина.
Лиза проморгалась, потерлась правым глазом о плечо, вытирая слезы.
Над лежащим навзничь хозяином квартиры стояли, замерев, как прислушивающиеся звери, трое в серой милицейской форме. Одутловатые красные лица, потертые брюки, животы, выпирающие над ремнями. Они были похожи на родственников — три милицейских сержанта.
— Ну, и что у вас тут? — раздался голос от порога.
— Вот, товарищ капитан, — вытянулся один. — Сопротивление, стало быть, оказал. Девчонку вот…
— Девчонку, говоришь? А дверь-то ведь наружу открывается, — непонятно откликнулся из-за Лизиной спины невидимый ей капитан.
И тут же длинно загрохотало над ее головой. Посыпалось твердое и горячее. Одна гильза стукнула ее по кончику носа, вызвав опять слезы.
А когда она снова смогла видеть, перед ней, встав на корточки, и заглядывая в глаза, покачивался с пятки на носок и обратно капитан. Четыре звездочки на погонах — это она помнила. Такая же серая форма, лоснящиеся от постоянной глажки брюки, и автомат, лежащий на коленях, короткий автомат со стертым от регулярной чистки до белого металла стволом.
— Ну, девочка, так что же ты такое сделала? — медленно и задумчиво спросил капитан.
Слезы снова хлынули из глаз. Теперь, наверное, от облегчения. Так в книжках пишут — слезы облегчения.
