Ах, эта Лизонька… Много про нее можно рассказать всякого… Видела она, например, что баба Нюра огородами ходит за ней следом. Другая бы поэтому на три шага от кавалера отодвинулась, а эта, когда вышли на рыжий пригорочек и рыжая луна охватила их вдвоем каким-то, ну, скажем, гоголевским светом, так вот тут-то Лизонька закинула руки на плечи железнодорожнику, отчего тот едва не рухнул. Не подумайте, что от тяжести – Лизонька была тоненькая и легкая, он едва не рухнул от ужаса за возможные последствия, которые тут же сейчас и последуют. У железнодорожника, как и полагается тому суровому и принципиальному времени, была выстроена навсегда платформа личной и общественной жизни, и эту повисшую на нем девушку он, исходя из платформы, уже не уважал, после того как она призналась, что уже – извините за тавтологию – не девушка. В его кристальном мировоззрении такие исключались…
Нюра, старая дура, стояла по колено в репейнике и не знала, что делать – закричать громко и отстегать эту треклятую девчонку кнутом или тут смолчать, а написать Ниночке. Так, мол, и так, сказывается в дочери кровь твоего бывшего мужа Вани Сумского, я тебе всегда, дочка, говорила, кровь – это никуда не денешься. Это основа основ, замес. И от нее у Лизоньки пойдут такие же дети, потому что от яблони – яблоко…
Нюра прибежала домой с поцарапанными ногами и посудным полотенцем отстегала ни в чем не повинную Розу, которая в тот момент готовилась к экзаменам на биофак и как раз учила про буржуазное течение вейсманизм-морганизм.
– Ты чего, буся? – закричала она, закрываясь учебником, но Нюра махнула рукой и ушла в летнюю кухню. Там, как всегда, стояла заткнутая газеткой вишневая наливка, а папиросы лежали в глубокой дырке-норе под оконцем. Туда время от времени наведывались мыши. Как только их черт поднимал на такую высоту от земли? Мыши с удовольствием распатронивали пачку, тоже, видать, наркоманы-любители, поэтому Нюра стала складывать папиросы в коробочку, на которой было написано «Кориандр». Она глубоко глотнула дым, села на чурбачок, на котором рубились дрова особенно мелко, на растопку, и задумалась. А что, решила вдруг она, не пора ли тю-тю? Ну, вот зачем ее жизнь? Кому она нужна? Вот уедет Роза, даст Бог, поступит на факультет, девочка смекалистая, работящая, целеустремленная. Помогать учиться им все равно не из чего… Значит, и не нужны ей… Она помнит своего деда. Как же он до старости колготился на своей земле, потому что дети рядом, и имело смысл жить, потому, что надо было их поддерживать. Когда уж совсем обезножел, стал варганить шитые валенки. Аж гудел у него старенький «Зингер», а валеночки получались – загляденье. Строчка аккуратная, ногу сунешь, как в печку. Галоши насадишь – и гуляй не хочу по любой погоде. Работал, потому что знал, для чего. Для детей, внуков, что копошились в его дворе. Ей же нету для чего. Дети сами по себе, она им варенье прет целый чемодан, а Леля ей: «Мама! Ради бога! У нас этих вареньев в магазине, конфитюров!» – «Так домашнее же…» – «Какая разница? Все равно в чай…» Ниночка – та иначе. «Ты, мамуся, молодец, только я варю лучше тебя… Не обижайся… Ты сколько на огне ягоду держишь? Ну да, ну да, так я и буду капать на ноготь! Семь минут, поняла? И все. Так у меня ж ягодка получается, самый цимес». И с вареньем она никому не нужна. Взять внучек… Лизонька выросла с плохими наклонностями в смысле женской части. Если судить по тому, что видела. Но разве будет она ее, старуху, слушать, если она ей скажет:
– Лиза, так нельзя. Надо себя соблюдать. Все равно потом поймешь, гуляют с плохими, а женятся на хороших. Если, конечно, иметь в виду только развлечения – то да, но каждая женщина в мыслях имеет в виду для жизни мужа, потому что только в муже можно объединить и удовольствие, и положение в обществе. Ты же не дура, Лиза, должна это понимать.
Но ничего она ей не скажет, потому что Лиза остановится и станет смотреть – не на тебя, не на предметы, а будто ни во что или вообще вовнутрь, а потом вздохнет тяжело, тяжело и скажет: «Буся! Отстань, а?» Как ни странно, с Розой говорить легче. Может, Роза хитрее? Может, она думает: а перетерплю я нотацию бабки, меня ж не убудет? И терпит.
Они с дедом как дорвутся, самим потом тошно, сколько они девочке наговорят. И про то, и про се…
