Как-то раз Макар услышал натальину песню и пошел на голос, пробираясь среди смолистых кондовых сосен в глубь бора.
Вдруг пение смолкло. Наталья вскрикнула.
Макар прибавил ходу. Подойдя ближе, он услышал разговор и в изумлении остановился.
Наталья сидела на земле, а возле нее стоял работник Гурька — маленький, белобрысый, вихрастый парень, в желтой рубахе, опоясанный широким кожаным кушаком.
— Как я перепугалася, — говорила Наталья, — чорт тебя тут принес!
— Не съем я тебя, — ответил Гурька, щеголевато подбоченясь.
— Зачем пришел?
— Так, к тебе пришел!
Гурька сел рядом.
— Незачем ко мне, не звала тебя!
— А кого звала, кого ждешь?
— Никого не жду…
— То-то смотри, Наташка… Того…
— Чего?
— Макарку ждешь?.. Он на тебя больно шары-то пялит.
— А хоть бы его, тебе какое дело?..
— А рыло набью!
— Кому?.. Уж не Макару ли?..
— Тебе набью, а он ловко подвернется, так и и ему.
— Эх, милый, права не имеешь… Вольный я человек. Только попробуй, тронь.
— И трону…
— Руки коротки… Эх ты, постылый! Много чести хочешь на себя взять, моим рылом распоряжаться.
— А вот и могу, забыла?
— Чего забыла?
— А обещала!..
— Слушай-ка, Гурьян, иди, откуда пришел… Не мешай мне…
— Уй-ты!
Наталья презрительно посмотрела на парня и встала. Гурька дернул ее за юбку, она упала. Барахтаясь, оба скрылись за моховым бугром.
— Только тронь… Только прикоснись… Не лезь, говорю!..
Макар в несколько прыжков очутился возле них. Гурька торопливо вскочил на ноги. Шапка его свалилась, а белые волосы были всклочены и торчали шпыном. Наталья бледная поднялась. Белесые глаза Гурьки злобно сузились.
— Тебе чего здесь надо, Макар Яковлевич? — желчно спросил он.
— Что надо, за тем и пришел!
— Дела тебе здесь нету… Пойдем, Наташа.
Гурька набекренил картуз на вихры, одернул желтую рубаху, собрал ее сзади под кушаком густыми складками. Кушак спустился почти на бедра; отчего ноги его, обутые в замазанные глиной сапоги, стали еще короче. Наталья отвернулась.
— Пойдем, говорят тебе!
— Не пойду…
— Не пойдешь?..
— Нет. Хозяин нашелся! Иди, откуда пришел! Сверкнув глазами, Гурька скрылся в лесу.
— Гнида! — тихо бросила ему вслед Наталья. — А ты зачем пришел?
Макар присел рядом с Натальей.
— Нехорошо как ты на меня смотришь!.. Бедко!.. Зачем, говорю, пришел?
— Ну, чего ты, Наташа?.. Услышал, поешь хорошо, и пошел.
Наталья сказала:
— Про себя я пела… Слушай-ка, Макар Яковлич, с чего ты за мной увязался? Богатый ты, а за рабочей девкой ухлёстываешь. Не найдется, что ли, тебе ровня, опричь меня?..
— А ежели ты мне глянешься?
— Ну, что же, ну и пусть, хотя бы и глянулась. Не пара я тебе.
— А кому пара?.. Гурьке?..
— Ох, Макар Яковлич!.. Не знаешь ты ничего. Да и знать тебе не к чему. Причем тут Гурька?.. Никто он мне!..
— Плюнь на него.
Макар потянулся к Наталье и вдруг быстрым движением привлек к себе. Наталья не сопротивлялась, она удивленно смотрела Макару в глаза.
— Ты чего это?..
— Ну, брось дичать, Наталья… Разожгла ты меня…
Наталья засмеялась, но в смехе ее послышалась обида.
— Над чем хохочешь?..
— Погоди, вот еще зареву, — сказала она, — Боюсь я тебя, Макар Яковлич!
— Что я тебе сделаю?..
— Не знаю сама, почему боюсь тебя. Вот хожу по лесу и думаю, чтобы пришел ты, а как пришел, — боюсь. Знаю, ведь, что ты только побаловаться хочешь… а охота тебя повидать.
— Не знаю, чем я страшен.
— Да нет! Не страшен ты! Нет! — Наталья вздохнула, опустила глаза в землю. Макар жадно прижал ее к себе.
— Наташа!..
— Ох, и ручищи у тебя, как клещи. Любишь, говоришь?..
— Люблю…
— Врешь… Ей-богу, врешь! Ты смотри не скажи, что, мол, замуж возьму. Все равно не поверю.
Макар помолчал, как бы что-то обдумывая, потом решительно и даже дерзко сказал:
— Не скажу я этого…
— Не скажешь?..
— Нет, потому — намерения жениться нету.
Наталья молчала. Она прижалась к Макару, чувствуя, как клокочет в нем сила.
— Люблю я тебя, Макар Яковлич, за твою силу и еще пуще теперь, как ты вот сказал. Без обмана, просто. Люблю я таких людей, которые говорят, что думают. Не ластятся к девке и не обещают ей то и другое, не обманывают.
Она вырвалась из его объятий и, оправляя сбитый платок на голове, проговорила:
— Пойдем отсюда…
— Куда?
— К Шумихе… Люблю эту речонку, говорливая, веселая она.
Когда они возвращались обратно, утро уже расстилало в ложбинах серые туманные пелены, загоняя ночь в лесные трущобы.
Казармы прииска, съежившись зябко в утренней прохладе, дремали, потухавшие костры сверлили тонкими струйками дыма предутренний мрак.
Возле Холодного ключа надрывно басила гармоника, и под ее хрип, взвизгивая, пел женский голос:
