Ахезин тихонько шел по меже, утопая по колени в густых зарослях большелистного репейника, чернобыльника и крапивы.
— И чего канителишься-то, коли на меже репейник да крапива растут? — прихмурив брови, сказал Макар.
— Эх, милай! Тут дело не в репье и не в крапиве, Макар Яковлич, а дело в правде: мой полуаршин не тронь, отдай, а то, потеряешь.
— Ну, так вот что, Исаия Иваныч, — заговорил решительно Скоробогатов, — я не репейник к тебе пришел смотреть, а об деле говорить.
— О деле поговорим, погоди… Не торопись! Ты у меня редкий гость. Пойдем-ка в беседочку! Сядем там рядком да поговорим ладком!
Исаия юркнул под прутья, Макар, пролезая за ним, чуть не своротил беседку своим широким плечом.
— Ну, так вот, Макар, огурец ты мой, Яковлич! — заговорил Ахезин, поглаживая бороду и закручивая ее шильцем, — как я думал, что ты меня найдешь, так оно и вышло. Узнал теперь, где Ахезин живет?
— К Губину бы заехал, тот без зову бы тебя турнул!
— Это можно было бы, коли в задор бы пошел со мной. А ты не имей сто рублей, а имей сто друзей. Так-то! Эту мудрую пословицу не зря придумали. Она хоть и стара, да живуча. Мы вот с твоим отцом, с Яковом Елизарычем, смолоду знали друг друга, и большими приятелями были, когда еще он на Вилюе старался… Хорошо ладили с ним дела, а ты вот не такой статьи человек, — в тебе какая-то гордость сидит да упорство… а бестолковое! Парень ты хороший, а дури в тебе набито, хоть отбавляй. Так ты далеко не уедешь, если обходить людей будешь, а я ведь не пустое место. Какой ни на есть, а человечишко, хотя и пустяковый, а все же шевелюсь и мозгишками мало-мальски ворочаю. И контора мне доверие делает. Старшим штейгером меня именуют. Чуешь?
Макар сидел и слушал, глядя в землю.
«Старая бестия», — думал он.
— Ты думаешь, я не знаю, как вы Аркашку-то обделываете? И Аркашку-бабника знаю, и Фимку вашу знаю. Все знаю. Правда, контору не испучишь тем, что достал и отдал, да делать, как ты делаешь, я не люблю. Я, брат ты мой, на прямую иду, на правду!
— Не я тут воровство завел, а отец.
— А ты, поди, все честно дело делаешь?
— Конечно, по правде надо, — сказал Макар, но тут же почувствовал, что слово «правда» у него прозвучало так же фальшиво, как у Ахезина.
— Бона куда понес. Как разудалый пес воробья на заборе облаял, а лисичку и не приметил! Ты, поди, думаешь, если по-твоему делать, так хорошо будет? Эх-ты-ы! Чем ведь удивил! Знаю я, дорогой мой, какая правда Живет возле золотишка и платинешки… Правда. Эхе-хе-Хе! — дробно захохотал Исаия. — Говоришь правду, а ее не знаешь. Ты спроси у меня… я тебе расскажу настоящую-то правду, а я знаю такую, которой вся ваша родня не нюхивала. Я этой правдой даже перед богом могу похвастаться. Дурачок ты еще, Макарушка — мало-мальский человечишка, першинка ты еще пока что.
— Ты мне не подкатывай турусы-то на колесах, а говори, что тебе надо? — нетерпеливо сказал Макар.
— Ты погоди, не егози, не ерзай, — штаны протрешь, а без толку, — спокойно проговорил Ахезин, скосив острые глаза на Скоробогатова.
— Уж, коли на то пошло, так я тебе скажу. Поминай Ахезина! Скажу тебе настоящую нашу правду, тебе надо ее сказать, ты человек, — встаешь на крепкие ноги. Тебе она пригодится для будущего. Говорить, что ли?
— Ну, говори!
— То-то, смотри. Платину кто на Безыменке нашел?
— Я…
— Ну вот, а земля чья?..
— Казенная, заводская…
— Нет… Не казенная, а князя Антуфьева.
— Ну, его, что ли?
— То-то… А кто ему эту землю дал?..
— А я почем знаю… По закону, стало быть, ему принадлежит… Ты чего это, на экзамент меня сюда позвал?
— Погоди, не ёрься… По закону, говоришь?.. Эх, ты— законник несходный! А я вот иначе знаю!..
Макар с недоумением посмотрел на Ахезина.
— Чего смотришь? — спросил тот.
— Не понимаю тебя…
— И не понять, потому что еще не допрел малость, — Исаия помолчал, поколотил пальцем по носу и вкрадчиво сказал: — Божья земелька-то… Князь Антуфьев сел на нее потому, что он князь… Золотишко и платинешку в нее не положил, а берет… Тоже потому, что он есть князь, а ты — так себе… Ты ее отыскал, а вот без его разрешения брать не имеешь права… Понял?.. — Исаия, сморщив лицо в улыбку, хлопнул по колену Скоробогатова.
— Что бельма-то на меня вытаращил?.. Я, брат ты мой, знаю, как по-настоящему размыслить. Знай теперь, каков я человек. И не боюсь, что тебе это сказал. Мучеником умру за эту правду.
— Поэтому выходит — в контору можно и не сдавать?..
— Ну, ну… Больно уж ты храбрый! Ишь, ведь что придумал! Нет, постой! Быстроту свою спрячь, и упрямство сломи, а за Ахезина держись обеими руками. Так-то,
Ахезин торжествующе улыбнулся.
— Контору, брат, тоже забывать нельзя — законы установлены… Хотя не бог законы устанавливает, а человек для пользы своей… Понял? Вот, видишь, еще я тебе новую правду сказал, которой ни ты, ни твои родители не нюхали, а все это потому, что полюбил тебя… Ладно ли я говорю?
— Кто тебя знает?
