– Вообще-то у меня болят ноги. Я не могу ходить быстро по такому холоду, – соврала Лин, получив даже некоторое удовольствие от того, как быстро эта простая ложь растворила мамин гнев.
– Я беспокоилась за тебя. У нас тут час от часу не легче, – сказала мама уже гораздо ласковей, бросая взгляд в ресторанное окно, на полицейских пополам со служащими департамента, вышагивающих по островкам грязного снега и стучащих в двери. – Куча клиентов хочет воспользоваться твоими услугами. Просят, чтобы ты поговорила с их покойными родственниками про эту сонную болезнь, чтобы они хоть понимали, что им делать. Я им сказала, что ты не станешь этим заниматься, пока не выяснится, как болезнь передается. Ты ведь сама до сих пор выздоравливаешь.
– Да все со мной в порядке, мама, – пробурчала Лин; медаль тяжело оттягивала ей карман.
Миссис Чань уперла руки в боки.
– Я, между прочим, твоя мать. И мне решать, готова ты или нет. О! – она внезапно заулыбалась. – Чуть не забыла. Заходил твой друг из научного клуба, вы с ним разминулись. Веснушчатый такой. Генри звать.
– Генри был тут?
– Ага. Даже записку тебе оставил, – мама пошарила в стопке рецептов. – Он ирландец? Выглядит совсем как ирландец. А, вот она.
Миссис Чань протянула ей сложенный листок бумаги, c которым (Лин в этом не сомневалась) явно уже успела ознакомиться. Остается только надеяться, что там нет ничего слишком уж откровенного. Кстати, записку сопровождала десятидолларовая банкнота.
– Кто этот молодой человек? – поинтересовалась мама.
Выражение ее физиономии балансировало на тонкой грани между подозрительностью и надеждой.
– Форменная докука, – отрезала Лин, предотвращая все дальнейшие попытки дознания. – Я ему помогаю с домашней работой. Он немножко тупой. Можно я пойду ему позвоню?
– Лин! – миссис Чань вздохнула и мотнула головой в сторону кухни. – Давай, но говори по-быстрому. У нас много работы. И не забывай: немного доброты еще никому не мешало, девочка моя.
Лин проследовала к телефону, стоявшему в кабинете отца, дверь в дверь с клубящейся паром кухней, и сунула в ухо палец, чтобы как-то заглушить грохот кастрюль и шипение раскаленного масла на плите, не говоря уже о несмолкаемой трескотне поваров и официантов – весь этот сварливый, но такой милый домашний уют. В «Новом Амстердаме» ответил усталый голос, сообщивший, что мистера Дюбуа пока нет на месте.
– Понятно. Тогда вы могли бы передать ему кое-что? Скажите, что мисс Чань обдумала его предложение и ее ответ –
– Это она! Это Провидица-Душечка! Эви, посмотри сюда! Эви! – загалдели фанаты, когда Эви восстала из «крайслера» с шофером и принялась махать им и посылать воздушные поцелуи.
Репортеры уже стояли с блокнотами наготове. Т.С. Вудхауз притронулся к полям шляпы. Выражение лица он имел аварийное. Эви встретила его любезной улыбкой.
– А вон Сэм! – завопил кто-то, и верно – по тротуару к ним придефилировал Сэм собственной персоной, пожимая руки и радушно махая толпе.
– Сэм! Сэм! – заорала публика, да так, что Эви пришлось срочно приклеить улыбку на положенное место, чтоб не сползла.
Делить свет софитов с Сэмом ей совсем не понравилось, но так уж и быть, месяц можно потерпеть.
– Котлетка! – Сэм ринулся к ней и запечатлел поцелуй на руке.
Улица зааплодировала.
– Ох, ну разве они не самая прекрасная пара на свете? – простонала какая-то женщина в первом ряду.
– Ты не перебарщиваешь? – шепнула Сэму на ухо Эви, продолжая улыбаться людям.
– Немного переборщить – оно же всегда только на пользу, Бэби-Вамп, – ответил он, придвигаясь поближе. – К тому же когда этот цирк закончится через несколько минут, ты мне окажешь большую услугу.
