Но парням было все нипочем. Наплевав на приборы, они хватали руками еду и гребли ее, все быстрее и быстрее, себе в пасть, набивая себя под завязку, удушая, торопясь жевать и глотать. Вон Берти задохнулся, выблевал все, что только что съел, и принялся по новой.
– Эй, эй, Берти, охолони! – предупредил Чонси, но тот продолжал рьяно давиться.
Тедди улыбнулся ему. Что-то было такое в его улыбке… Будто смотришь на одну картинку, сквозь которую пытается проступить другая – и вот эта другая была картинка его смертного ипритового оскала.
Ужас кушаком сдавил Чонси живот.
Клем свесил голову набок, прислушиваясь. Пальцы у него были все в яйце и в слюнях.
– Еще голодны, – сообщил он сорванным, треснувшим голосом.
Вздернулись остальные головы. Ошметья еды свисали из мокрых ртов. У Чонси заколотилось сердце. Французская харчевня вокруг начала сдаваться, пропуская холодные темные кирпичи тоннеля.
– Голодны! – пропели они, обнажив ряды острых зубов в маслянистых пастях.
Мертвые глаза уставились с потрескавшихся, бледных лиц. Чонси отшатнулся. Это не его братья! Не Клем, не Ролли, не Джо, и уж конечно не милый Тедди. Что же они такое?
–
Тоннель взорвался вспышками света, напомнившими Чонси пулеметный огонь. Там еще они, вон, прячутся в темноте! Боже милосердный… Вывиваются из нор, выбираются из дыр, ползут по кирпичу, когти лязгают во мраке: твари пробуждаются от дремоты. Голодные стоны и рыки так и отдаются под сводами черепа, да так, что сама кровь от них стынет.
Внезапно перед ним оказался поезд! Чонси кинулся на дверь.
– Откройте! Откройте! Ради милости Господа, открывайте!
Двери зашипели, отворяясь, и Чонси рухнул внутрь и захлопнул их за собой. Светящиеся привидения снаружи царапали когтями окно, разевали зубастые рты. Поезд понесся прочь, оставляя их злобный вой блуждать и биться о стены тоннеля. Чонси зажал руками уши. Вот бы проснуться прямо сейчас! Завтра он поговорит с директором миссии. Может, даже поедет домой, в Поукипси, найдет себе девушку с добрым сердцем. Бросит пить, и печень у него станет опять в порядке. Что угодно – что угодно, только не это!
Он не сразу осознал, что что-то едет на поезде вместе с ним. Зловещее спокойствие сгустилось вокруг. Совсем как на войне, когда выворачиваешь из-за угла траншеи, и на тебе – немецкий солдат. Таращитесь с ним друг на друга пару мгновений – никто, естественно, не знает, что делать. Чонси тогда накинулся на него с кулаками и молотил, молотил, пока вместо лица у него не осталась какая-то каша, как в уроненном о мостовую арбузе. Потом, конечно, обшарил все карманы – трясущимися пальцами. Нашел фотографию этого же мальчишки – c мамой и собакой с ужасно симпатичной мордой.
Проглотив страх, Чонси медленно повернулся в сторону фигуры. Это оказался совсем не немецкий солдат и даже не один из тех злосчастных голодных духов. Женщина. В платье с высоким воротом, какие носили когда-то давно, и под вуалью.
– П-пожалуйста… пожалуйста, помогите мне, – едва выдавил Чонси и с трудом признал голос за собственный.
–
Женщина встала с места, и Чонси разглядел пятна крови, цветущие по переду ее платья. Ее давно мумифицированные руки вцепились ему в лицо. Ногти были остры… Сквозь тонкую сетку вуали Чонси видел темные глаза в обтянутом кожей черепе. Рот обнажил двойной ряд треугольных зубов.
–
Чонси кричал, но крик сдавило в слабый, дрожащий шепот.
– Пожалуйста… Пожалуйста, дайте мне проснуться.
–
– Я не понимал…
–
Поезд исчез, распался. На смену ему вернулось поле битвы – разорванные на куски солдаты, грязь пополам с кровью летит во все стороны, c неба падают слезы убийственного света. Но на сей раз посреди всего этого лежал Чонси – на столе, без ног, без рук. А вокруг повсюду люди скакали в ночь с горящими крестами наперевес. И другие люди в ослеплении своем плескались в ваннах, до краев полных деньгами с Уолл-стрит, а еще другие долбили скованную морозом землю в поисках пропитания. И рабов продавали на аукционах, и голодающие племена уходили прочь от своих домов, и ведьмы падали под градом камней. А человек с серым лицом в оперенном пальто и цилиндре все хохотал и хохотал.
– Есть хотим!
Друзья-солдаты лезли ему в живот с вилками и ножами, а он кричал, кричал…
– Довольно! – кричал он.
