- Что ты несешь?! Ты – его Спутница, а зна-… значит, ему и в голову не придет… запретить… Опять же, ты… это… пришла просто проверить… уютно ли рядом и ним… и-и-и все! Па-а-аэтому лезь под простыню… забирайся ему под руку… И не забудь… хорошенечко обнять – так вообще ничего не страшно!
Что самое забавное, Дарья ее послушалась: выпуталась из объятий, сбросила на пол банный халат, кстати, где-то потерявший пояс, и, не удержав равновесия, рухнула на четвереньки. Слава Богу, на кровать. Потом, качаясь, как былинка на ветру, сделала несколько коротеньких «шажочков», кое-как отбросила в сторону простыню, мимоходом оголив меня до пояса, упала рядом, ввинтилась под руку, «хорошенечко обняла» и уткнулась носом в грудную мышцу:
- Ни-иче так, миленько… И-и-и па-ахнет хр-шо…
- Теперь закрой глаза и расслабься… - почти перестав играть, скомандовала Панацея, еще раз показала мне сжатый кулак, затем зябко поежилась, торопливо скинула на пол халат, стянула трусики и, даже не посмотрев в сторону подушки, под которой всегда держала «дежурную» ночнушку, залезла ко мне под другую руку.
Потом затихла. Эдак минут на десять. А после того, как Федосеева отключилась, проартикулировала одними губами:
- Я ее разговорила, и меня до сих пор трясет от ужаса!
Ее действительно трясло. Пожалуй, даже сильнее, чем в день, когда до нас дошло известие о гибели Саши Потемкина. Однако самым неприятным было не это. С тех пор, как я помог ей справиться с шоком от потери жениха, Забава напрочь забыла о таком понятии, как стеснение, но в нормальном состоянии души предпочитала спать в чем-нибудь легком, воздушном и красивом, чтобы утром, проснувшись, увидеть восторг в моих глазах и почувствовать себя любимой. Зато те в дни, когда по каким-то причинам оказывалась на грани нервного срыва и начинала «замерзать», на дух не выносила любые тряпки из-за того, что они «мешали согреваться теплом моей души».
В этот раз ее внутренняя потребность в «тепле души» оказалась настолько сильной, что Беклемишева не только забралась под руку, обняла за шею и закинула колено на бедро, но и вжалась в ребра грудью. Последнее «расшифровывалось» очень просто – Забава была уверена, что другим способом «выключить голову» не удастся! Мысленно вздохнув, я коснулся губами спутанной гривы и ласково провел ладонью по влажной спинке. Потом чуть слышно предложил поделиться тем, что гнетет, и сделал только хуже – «захват» на шее стал жестче, а нервная дрожь заметно усилилась.
Настроение начало стремительно ухудшаться. А через пару минут, когда Забава слегка отстранилась и обреченно приподняла правое плечо, вообще рухнуло в пропасть – она не смогла справиться с чувствами сама, и безмолвно просила о помощи!
Пользоваться одним из тех «якорей», с помощью которых я когда-то вытянул ее из эмоциональной ямы, было почти физически больно, ведь это пробуждало слишком неприятные воспоминания. Тем не менее я собрался с духом, закрыл глаза и плавно заскользил подушечками пальцев к изгибу талии подруги. Коснувшись края реберной дуги, двинулся вдоль нее вперед и вверх, а через Вечность дотронулся до основания груди. Беклемишева подалась навстречу и затаила дыхание, прислушиваясь к своим ощущениям и дожидаясь того самого касания. А когда я, наконец, дотронулся до соска, знакомо охнула и… виновато закусила губу.
- Ты – моя. Давным-давно. Поэтому расслабься и получай удовольствие! – еле слышно потребовал я, пропустил «воспрянувший духом» сосок между пальцами и легонечко сжал упругое полушарие. А когда понял, что этого не хватило, озвучил подходящий комплимент: - Она фантастически чувствительна и настолько любит ласку, что это сводит с ума…
- Твоими стараниями… - проворчала Панацея, на миг «перекинувшись» в режим врача. А когда я чуть-чуть увеличил интенсивность ласк, все-таки сосредоточилась на своих ощущениях. Благо на мои прикосновения реагировала не столько телом, сколько душой.
Увы, в этот раз неприятных мыслей было слишком много, и процесс возвращения в норму несколько затянулся. Тем не менее, в какой-то момент волна возбуждения выдернула Забаву из эмоциональной ямы и «убила» озноб, поэтому я просто накрыл грудь ладонью и дал подруге возможность остыть ровно настолько, насколько она считала нужным. И не ошибся – не прошло и пары минут, как она благодарно поцеловала меня в плечо и начала вываливать наружу то, что жгло ее и без того истерзанную душу:
