— Толян, у тебя отец же мент. Он что-то говорит? — поинтересовался Димон. Последний год с Толиком больше общался Димон, так как они вместе ходили на борьбу.
— Если бы не моё состояние, он бы меня обматерил. А так сдержался. Сказал, что так не делается, что с того видео Арсению ничего не будет. Тех, кто напал, ищут, но как их найдут, если примет никаких. Может только сдаст кто-то. Ты же помнишь, мы тогда допоздна гуляли, и домой я в темноте уже шёл. Они все были в масках и молчали. Никаких примет я назвать не смог.
— А как они вычислили, что ты снял?
— Не знаю, но вроде есть способы узнать, на какой аппарат снималось. Но точно не скажу.
— Не жалеешь, что так сделал.
— Жалею, что не во всех соцсетях это выложил в своём аккаунте. Тогда бы и внимания мог больше привлечь, и друзья этого гандона постеснялись бы так себя вести. Но ничего, я на ноги встану, это так не останется.
— Ладно, давай выздоравливай. Вот тебе лечебные апельсины и груши, — я кивнул телом Славика на принесённый пакет.
— Спасибо.
Я ушёл в задумчивости. Моего друга атаковали, теперь надо решить, стоит ли что-то с этим делать. С точки зрения соблюдения режима непривлечения внимания — конечно, нет. Но вот тем не менее вопреки логике хотелось что-то сделать. Решил пообщаться с отцом. Он лучше меня понимал эту цивилизацию и был весьма умным человеком.
После ужина мама ушла в свою комнату, и я рассказал отцу всю эту печальную историю. Отец первым делом прокомментировал:
— Правильно сделали, что вас Игнатом и Арсением не назвали…
— Согласен, Славик и Димон — хорошие имена, а по ситуации этой что думаешь?
— Думаю, что хороший человек — твой друг Толик. Возьми у него телефон родителей и мне скинь. Если на лечение деньги понадобятся, обязательно поможем, чем сможем. Наркотики реально дрянь, с которой надо бороться. И если никто не придумал, как правильно это делать, то это ещё не значит, что вообще ничего не делать — это нормально. Но, видишь ли, Толик не с наркотиками боролся, а, скорее, лично с Арсением. Иначе бы он по-другому поступил. У того же отца бы помощи попросил.
Мне в принципе была интересна эта тема, так как огромной проблемы с наркотиками у формикадо не было. Та же боевая химия — тот ещё наркотик, да и всякие военные энергетики и болеутоляющие — тоже можно смело отнести к этой категории. Бывало, что некоторые формикадо подсаживались, но со сменой тела часто проходила и зависимость. Поэтому если кто-то что-то употреблял, то это не было какой-то серьёзной проблемой. У формикадо это очень редкое явление. На Земле же всё иначе. Тут наркоман — это всегда проблемы в семье и личной жизни. И вокруг этого всего очень много горя и всяких расстройств с эмоциями.
— А с кем бороться надо: с наркоманами или с продавцами?
— Да со всех сторон надо бороться. Проблема многогранная. Если вся деятельность неправильная, то надо продумывать, какие действия нужны, чтобы было меньше наркоманов, и чтобы было меньше продавцов. И чтобы было меньше факторов, из-за которых люди решают либо начать продавать наркотики, либо принимать их. По каждому направлению надо искать наиболее эффективное решение. Тут не так, что спрос рождает предложение. Кто-то активно работает, чтобы спрос рос. Также очевидно, что целые организации работают, чтобы предложение тоже было в ассортименте. Тот, кто покупает наркотики, убивает не только себя, но и других, ведь в целом он поддерживает весь этот бизнес. Тот, кто продаёт, тем более. Есть разные идеи, кто там большее, кто меньшее зло, но моё мнение, что осознанное участие и осознанная поддержка преступной деятельности — это тоже преступление. Вы же про концлагеря знаете? — неожиданно сменил тему отец.
— Смотрели несколько документалок. Жесть, — ответил Славик.
— Ну, так вот, концлагерь — это организация, в которой все сотрудники помогают ему эффективно работать. Вклад каждого в итоговый результат можно оценить в процентах. Возьмём Освенцим, там было по минимальным подсчётам уничтожено миллион четыреста тысяч человек. Предположим, вклад кухарки в итоговый продукт этой организации составляет одну сотую процента, завхоза — две сотых процента, охранника — одну десятую процента, хорошего управляющего — двадцать процентов, идеологи в лице Гитлера и Геббельса увеличивали его эффективность на двадцать пять процентов и так далее. Я проценты сейчас просто выдумываю, но каждый, кто там работал, имел свою долю в этих почти полутора миллионах жертв. Суть вы поняли. — Славик и Димон кивнули. — Получается, что кухарка со своей одной сотой процента эффективности имеет на своём счету сто сорок зверски убитых человек. Завхоз двести восемьдесят. То есть нет большой разницы: зарезала бы она сто сорок человек лично или просто работала кухаркой в Освенциме. Если бы она не помогала этому лагерю, то эффективность организации под названием Освенцим была бы чуточку меньше. И было спасено почти полторы сотни человек. Не спасено, а просто руки бы не дошли их убить. Так или иначе, они бы выжили. Какое наказание, за убийство сотни человек?
