Я не обращала внимания на смешки позади меня, в то время как я била кулаком и пинками разбивала остальную часть валуна на мелкие куски. Не переставая хохотать, я была слишком занята весельем. Только когда я услышал новые маленькие смешки, тонкий перезвон колокольчиков, только тогда я отвлеклась от своей глупой игры.
— Она что, смеялась?
Все уставились на Ренэсми с тем же самым ошалевшим выражением, которое, должно быть, было и на моем лице.
— Да, — сказал Эдвард.
— А кто не смеялся? — пробормотал Джейк, закатывая глаза.
— Только не говори мне, пес, что ты в первый свой забег слегка не увлекся, — подразнил его Эдвард, без всякой враждебности в голосе.
— Это другое, — сказал Джейкоб, и я удивленно наблюдала как он шутя двинул Эдварду в плечо. — Белла должна быть взрослой. Замужняя женщина, мать семейства и все такое. Разве не должно у нее быть больше достоинства?
Ренэсми нахмурилась, и коснулась лица Эдварда.
— Что она хочет? — спросила я.
— Меньше достоинства, — сказал Эдвард с усмешкой. — Она почти с тем же удовольствием что и я, смотрела как ты радуешься своей силе.
— Я забавная? — спросила я Ренэсми, бросаясь назад и протягивая ей руки в то же самое время, когда она протянулась ко меня. Я взяла ее из рук Эдварда и предложил ей обломок скалы в моей руке.
— Хочешь попробовать?
Она улыбнулась своей блестящей улыбкой и взяла камень в обе руки. Она сжала, и поскольку она сосредоточилась, между ее бровями появилась небольшая морщинка.
Раздался тоненький звук ломающегося камня, и появилось немного пыли. Она нахмурилась, и протянула кусок мне.
— Понятно, — сказал я, втаптывая камень в песок.
Она захлопала и засмеялась; восхитительный звук ее смеха заставил нас всех присоединиться.
Внезапно солнце прорвалось сквозь облака, осветив нас десятерых длинными рубиновыми и золотыми лучами, и я немедленно потерялась в красоте собственной кожи в закатном свете. Я была ошеломлена этим зрелищем.
Ренэсми погладила гладкую алмазно-яркую кожу, затем приложила свою руку рядом с моей. У ее кожи была лишь слабое свечение, изящное и таинственное. Ничего такого, что заставило бы ее сидеть внутри в солнечный день как мое пылающее свечение. Она коснулась моего лица, думая о различии и чувствуя недовольство.
— Ты самая красивая, — уверила я ее.
— Не уверен, что я могу согласиться с этим, — сказал Эдвард, и когда я развернулась, чтобы ответить ему, солнечный свет на его лице ошеломил меня до такой степени, что я потеряла дар речи.
Джейкоб прикрыл лицо рукой, притворяясь, что защищает глаза от яркого свечения.
— Странная Белла, — прокомментировал он.
— Что она за удивительное создание, — пробормотал Эдвард, почти соглашаясь с ним, как будто комментарий Джейкоба был комплиментом. Он был одновременно великолепен сам и ослеплен моим великолепием.
Это было странное чувство — не удивление, я предполагаю, что теперь мне все кажется странным— это в некоторым роде было естественным состояние. Как человек, я никогда не была в чем-нибудь хороша. Я не плохо справлялась с Рене, но вероятно много людей, справились бы лучше; Фил, справлялся весьма не плохо. Я была хорошей ученицей, но никогда не была лучшей в классе.
Очевидно, что меня можно вычеркнуть из спортивных достижений. Я ни рисовала, ни музицировала, никаких особых талантов, какими можно было бы похвастаться. Никто никогда не давал наград за чтение книг. После восемнадцати лет посредственности, я привыкла к тому, чтобы быть средней. Теперь я поняла, как давно забросила любые стремления быть яркой в чем-нибудь. Я лишь прикладывала все усилия к тому, с чем имела дело, и никогда не вписывалась в свой мир.
Таким образом, все было действительно по-другому. Теперь я была удивительная — для них и для самой себя тоже. Словно я была рождена, чтобы быть вампиром. Сама идея заставила меня рассмеяться, но еще мне захотелось петь. Я нашла свое истинное место в мире, место, в которое я вписалась, место, где я блистаю.
С тех пор, как я стала вампиром, мое отношение к мифологии стало гораздо серьезнее.
Часто, когда я задумывалась о своих первых трех месяцах бессмертия, я представляла, как могла бы выглядеть сейчас моя нить в полотне Судьбы, на тот случай, если все-таки оно существует. Я была уверена, что моя нить должна была изменить цвет. Я думала, что сначала, вероятно, она была светло-бежевая, что-нибудь сопутствующее и не выделяющееся, отлично подходящее для тканой основы. Теперь же моя нить должна была быть насыщенного темно-красного цвета или цвета переливающегося золота.
Гобелен из нитей моей семьи и друзей, оплетенных вокруг меня, был прекрасной, светящейся вещью, полной их ярких, дополняющих друг друга цветов.
Я была удивлена теми нитями, что пришлось вплетать в мою жизнь. Оборотни, с их глубокими древесными цветами, были не тем, что я ожидала; Джейкоб и Сэт, конечно, но и мои старые друзья, Квил и Эмбри стали частью ткани, присоединившись к стае Джейкоба, даже Сэм и Эмили стали радушнее. Отношения между нашими семьями стали проще, в основном благодаря Ренесми — ее легко было любить.
