В последующий месяц он просмотрел большинство хартий, хранившихся в Вестминстерском аббатстве. В поисках сведений Майкл задавал наивные вопросы и часами просиживал за изучением протоколов. Закончив, отправился к аббату и заявил с убийственной серьезностью:
– Я обнаружил, что добрая половина хартий в аббатстве – подделки.
Ему никогда не забыть того, что последовало.
Аббат расхохотался.
На самом деле положение в Вестминстерском аббатстве было значительно хуже, чем представлялось брату Майклу. Великий труд – Житие Эдуарда Исповедника – являлся в основном вымыслом. Что же касалось притязаний аббатства на возраст больший, чем у собора Святого Павла, то они вовсе не имели никаких оснований. И Богу, без сомнения, было угодно наличие подтверждающих документов.
Вот их и подделали. И поток оных не иссякал. В эпоху, когда такие фальшивки, особенно в бенедиктинском ордене, были обычным делом по всей Европе, английское Вестминстерское аббатство явилось бесспорным мастером этого ремесла. Дарственные на землю, королевские указы о налоговых послаблениях, даже папские буллы – все это было подделано так ловко, что не разобраться. Все они обозначали права аббатства и его почти невероятную древность.
Через несколько дней после того, как аббат велел ему выкинуть все из головы, тот же монах вновь обратился за помощью. На сей раз Майкл отказался.
И в считаные недели ситуация стала невыносимой. Ему напомнили про обет послушания и верность ордену. Он молился о наставлении. Но избежать дилеммы не мог.
Майкл говорил себе, что все эти хартии предназначались для умножения привилегий и достатка аббатства. «Но как же сочетать это с моим обетом бедности? Что до послушания, то коль скоро я не могу осуществлять его с чистой совестью, то что это за послушание?» Он впал в немилость, и все это знали. Что ж, оставалось одно. И вот он снова оказался перед аббатом, спокойно сказав:
– Я ухожу.
– Ты возгордился! – загремел аббат. – Кто ты такой, чтоб усомниться в нас? – Затем, как поступил бы едва ли не всякий благонамеренный монах, аббат со сладкой рассудительностью изрек: – Неужто не понимаешь? Все это делается во славу Божью. Написание истории и пересказ житий святых не ставят целью уведомить людей в действительно произошедшем. Задача наша в том, чтобы как можно понятнее и красочнее раскрыть Божественный замысел. Таким же образом, коль есть Божья воля на то, чтобы явить права и древность сего аббатства, мы обязаны заручиться доказательствами, которые убедят грешников в этой истине.
Но Майкл по-прежнему не мог согласиться. Ему мешали прагматизм и здравый смысл саксонских предков. Хартия либо древняя, либо нет. Либо он говорит правду, либо лжет.
– Простите, но я хочу уйти, – повторил он.
– Куда же ты пойдешь?
Брат Майкл понурил голову. Об этом он уже позаботился. Но когда ответил аббату, сей монах, умудренный житейской мудростью, изумленно уставился на него и заявил:
– Ты помешался.
Толпа смолкла. Время было раннее. В соседнем монастыре только что отзвонил колокол, возвестивший службу третьего часа.[24] По знаку бейлифа юный Генри Ле Блон нехотя сбросил плащ и шагнул вперед. Его трясло, несмотря на теплое летнее утро.
Пентекост Силверсливз прятался в толпе и с ужасом наблюдал.
Они стояли на открытом участке ярдов четыреста в ширину сразу за западным углом городской стены. Солнце высушило грязь, и место напоминало площадку для парадов. На западном краю начинался пологий спуск к руслу, по которому струился Холборн, пока не превращался во Флит. Ближе к центру высилась купа вязов. Перед ней поблескивал небольшой пруд для купания лошадей и водопоя.
Это был Смитфилд. По субботам здесь шумел конный рынок, а возле вязов иногда свершались казни. В пруду, близ которого ныне стояла толпа человек в четыреста, осуществлялись некоторые важные судебные процедуры.
У воды, помимо юноши, не имевшего на себе ничего, кроме набедренной повязки, стояли еще два юнца, два бейлифа, дюжина олдерменов, шериф и сам юстициар Англии.
Имело место покушение на мастера, одного из подмастерьев убили. Все злоумышленники были установлены, ибо они, рассчитывая легко отделаться, выступили свидетелями обвинения и донесли друг на друга. Преступление совершилось в ночь коронации принца. Король Генрих настолько разгневался, что поручил своему представителю заняться делом лично.
– Пусть всех осудят в три дня, – повелел он.
И вот, по кивку юстициара, юноше связали руки и ноги. Затем, удерживая за лодыжки и плечи, подняли и начали раскачивать.
– Раз! – заревела толпа. – Два! Три!
Тело Ле Блона выгнулось в воздухе и плюхнулось в воду. Толпа, вдруг примолкнув, выжидающе уставилась на место падения.
Право Генри Ле Блона на жизнь подвергли испытанию.
