Затем с легкостью показал, как с помощью визирной линейки и отметок на астролябии выбрать диск на оси с лицевой стороны тарелки. Разъяснил и схемы созвездий на каждом диске, соответствовавшие оным на разных широтах и в разные времена года. Он даже показал, как можно не только опознавать звезды, но и отслеживать движение Солнца и планет. Его изложение было бесцветным, однако девочке почудилось, будто она едва ли не слышит геометрическую музыку сфер.
– Таким образом, – заключил он чинно, – с помощью этого маленького латунного диска и некоторых вычислений мы можем уловить высшее движение Primum Mobile и ощутить руку самого Господа.
Общество разразилось аплодисментами. Даже Булл, которому поначалу не очень понравился молодой правовед, не мог не впечатлиться столь блистательной просвещенностью и позднее, когда праздник закончился, пригласил его заходить еще.
Тем же вечером, когда гости ушли, он, находясь еще в приподнятом настроении, повернулся к Тиффани со словами:
– Ума не приложу, Тиффани, за кого тебя выдавать!
На самом деле Булл думал об этом уже не раз и не два. «В идеале, – сказал он жене, – я отдал бы ее за кого-нибудь из отпрысков Чосера. Но это не годится, раз он только что обзавелся семьей». Он делал прозрачнейшие намеки юному Уиттингтону, однако, увы, прошел слух, будто тот имел иные виды. Из соображений сугубо социальных Булл был бы рад рыцарю. «Но только не дураку».
Сейчас, любовно взирая на покорную жену и послушную дочь, Гилберт Булл, не задумываясь о смысле своих слов, великодушно изрек:
– Подумай об этом, Тиффани, но принуждать тебя я не стану. Выбор будет за тобой. Ты можешь выйти за кого пожелаешь.
Мало кто из отцов его положения предложил бы такое. Но история с астролябией произвела на Булла столь сильное впечатление, что он не сдержался и небрежно добавил:
– Смею сказать, что хорошо бы тебе обратить внимание на молодого Силверсливза.
Его впечатление разделяли не все. Тем самым вечером, пока гости держали обратный путь к Лондонскому мосту, Уиттингтон повернулся к Дукету и указал на законника, шедшего чуть впереди.
– Терпеть не могу этого типа, – заметил он.
– Почему? – спросил Дукет, довольно униженно ощущавший, что молодой умник обретался в мире, весьма отличном от его собственного.
– Не имею понятия! – фыркнул Уиттингтон. – В нем нет ничего хорошего.
В конце моста, где Силверсливз свернул налево к собору Святого Павла, он прошипел так, что правовед не мог не услышать:
– Почему никто не вычистит Святого Лаврентия Силверсливза? Воняет же!
Но Бенедикт Силверсливз не обернулся.
– Надувала, – буркнул Уиттингтон.
Тиффани захватили мысли о будущем муже, но она плохо понимала, что делать. В последующие месяцы девочка сидела с подружками у большого окна с видом на воды Темзы, кипевшие под мостом, и обсуждала достоинства всех известных им мужчин. За одного мальчика замуж хотелось всем.
Вскоре после дня рождения Булла скончался наконец Эдуард III, и королем объявили десятилетнего сына Черного принца – Ричарда – под опекунством верного дядюшки Джона Гонта.
– Он наш ровесник, – хором твердили девочки.
Юный Ричард был бесспорно красив. Точеное лицо, изысканные – даже в столь молодом возрасте – манеры. Если он бывал самоуверенным и упрямым, то об этом знало лишь самое близкое окружение.
– А эти печальные глаза! – прерывисто вздохнула одна девочка.
Его видели все, но как свести знакомство?
Впрочем, короли не женились на купеческих дочках, даже если у тех был прекрасный дом на Лондонском мосту.
– Отец уж, верно, найдет тебе кого-нибудь по душе, – утешила Тиффани мать.
Но Тиффани хоть и не возразила, но помнила обещание.
– А еще он сказал, что я могу выбрать, – кротко напомнила девочка.
Обосновавшись у Флеминга, Дукет неизменно держал слово и навещал Тиффани каждую неделю. Иногда они сидели с кухаркой, но если день выдавался погожий – выходили. Однажды в ясный октябрьский день того же года они отправились к Чосеру.
В последнее время Дукет чаще виделся с крестным, так как тот получил новую должность, удерживавшую его в Лондоне. Он стал таможенным контролером по шерсти.
