Разве не так же, думал Томас, пошел на верное мученичество Роуланд? Что же касалось Питера, то как поименовать жертву, когда человек готов положить за друга не только жизнь, но и бессмертную душу?
Но вот фигура возле окна поднялась с колен, кивнула Томасу и улеглась на ложе. Наступил момент, отчаянно страшный для Томаса: ему предстояло совершить невозможную, как он сам сказал, вещь.
– Ты должен, – мягко донеслось с постели. – Нужно действовать наверняка.
Поэтому Томас взял одеяло, подошел к ложу, накрыл лицо лежавшего и стал давить.
А все последующее он всю свою жизнь считал доказательством Божьего милосердия.
Когда придворный кликнул стражу, никто не мог усомниться в сути происходившего. Через несколько минут к ним присоединились свидетели – два заспанных солдата охраны.
Юриста, лежавшего на ложе, постиг тяжелейший удар. Он задыхался, лицо обесцветилось и странно перекосилось; они смотрели, как он стал садиться, затем опрокинулся с разинутым ртом. Один солдат приблизился, потом повернулся к Томасу:
– Скончался. – И тише добавил: – Лучше, чем то, что его ожидало.
Томас кивнул.
Солдат поворотился к двери.
– Вы тут ничем не поможете, сэр, – произнес он участливо. – Мы доложим лейтенанту.
Охрана ушла, тактично оставив Томаса побыть с усопшим.
Поэтому никто не слышал, как он коснулся тела и шепнул:
– Благослови тебя Бог, Питер.
Роуланд Булл очнулся на рассвете. Пробуждение оказалось медленным, голова налилась странной тяжестью. Томас по-прежнему находился рядом. Последним, что помнил Роуланд, был их разговор с Питером. Тут он нахмурился. Почему на нем монашеская ряса? Он огляделся. Где он?
– Ты в Чартерхаусе, – спокойно пояснил Томас. – Пожалуй, мне лучше объясниться.
Дело оказалось вовсе не трудным. Сонное зелье, выпитое Буллом, подействовало даже быстрее, чем они ожидали. Для перемены одежды хватило пары минут. Не составило труда и вывести его из Тауэра.
– Я, видишь ли, доверенное лицо Кромвеля, – напомнил Томас.
Единственная сложность заключалась в доставке бесчувственного тела в Чартерхаус, и Дэниел проделал этот короткий путь, просто неся его на могучих руках.
– Ты удивился бы, когда бы увидел, насколько похож стал на тебя Питер, – продолжил Томас. – А когда человек умирает, его внешность всяко меняется.
– Питер мертв? Но почему?
– Мне пришлось убить его. Ну почти… Мы собирались изобразить смерть во сне. К счастью, тебя уже считали больным. Но едва я взялся за дело… – Томас на миг потупил взор. – Благодарю Бога Вседержителя, который в последний момент забрал его сам. Случился удар. Ты знаешь, что он долго хворал.
– Но что будет со мной? Что мне делать?
– Ах да… – Томас выдержал паузу. – Питер оставил послание. Он не осмелился, конечно, написать его, поэтому передавать придется мне. Он хочет, чтобы ты жил. Ты нужен близким. Он напомнил свои слова: ты уже заслужил венец мученика, ибо приготовился умереть. Однако он сохранил тебя своим поступком.
– Значит, его присяга…
– Была частью замысла. Отца Питера Мередита больше нет, и стать им должен ты. Это будет не очень трудно. Здесь тебя никто не побеспокоит. Для монахов ты изгой. Они будут сторониться тебя. Ты неинтересен королевским эмиссарам, к тому же тебя считают тяжело больным. Поэтому оставайся в келье. За тобой присмотрит старый Уилл Доггет. Позднее же я, наверное, сумею переправить тебя в другое место.
– А если я откажусь?
– Тогда, – скривился Томас, – твою ужасную смерть разделим мы с обоими Доггетами – отцом и сыном, а у твоей жены не станет даже меня, чтобы защититься. Питер надеялся, что ты этого не сделаешь.
– А Сьюзен? Дети?
– Наберись терпения, – ответил Томас. – Для твоей и собственной безопасности она должна искренне уверовать в твою смерть. Потом разберемся, как быть. Но не сейчас.
– Ты все продумал.
– Не я, а Питер.
– Похоже, – уныло молвил тот, – я всем вам обязан. Вы рисковали жизнью.
– Меня мучила совесть, – пожал плечами Томас. – Уилл Доггет выполнил просьбу Питера, старик любил его. – Он слегка улыбнулся. – Простые души – они благороднее, согласись? Что касается Дэниела… – Томас усмехнулся. – Будем считать, что он отплатил мне услугой за услугу.
– Наверное, у меня нет выбора, – вздохнул Роуланд.
– Питер просил передать еще кое-что. Немного странное. Он велел: «Скажи ему, что он может только на время превратиться в монаха. Потом пусть возвращается к жене». Мне это казалось очевидным. Ты понимаешь, о чем идет речь?
– Да, – медленно произнес Роуланд. – О да. Я понимаю.
Из ужасов того года, которые ознаменовали рождение Англиканской церкви Генриха, народ был искренне потрясен лишь одной июньской казнью.
Повод к ней дал папа. В мае, по-прежнему заклиная европейских монархов свергнуть английского короля-раскольника, неистовый понтифик произвел в кардиналы все еще томившегося в Тауэре епископа Фишера. Ярости короля Генриха не было границ.
Он поклялся:
– Если папа посылает кардинальскую шапку, то для нее не сыщется головы.
