Джейн Уилер ощутила жар шесть дней назад. Сперва она пыталась не обращать внимания. В равной мере проигнорировала и мучительные боли в плечах и голенях. «Мне восемьдесят лет», – напомнила себе. Но к тому же вечеру почувствовала слабость, а уснуть не смогла. На следующий день началось головокружение. После полудня она решила выйти, но прошла всего десять ярдов и вдруг зашаталась. Не понимая, что с ней творится, она повернула домой. На помощь пришла соседка. Следующие часы плохо запомнились Джейн. Ей смутно казалось, что соседка возвращалась вечером и наутро. Затем явилась незнакомая женщина. Какая-то сиделка. Но к тому времени Джейн могла думать лишь об одном: дело касалось шеи, подмышек и паха. Там вскочили большущие шишки, ей удавалось их прощупать. И боль. Ужасная боль.
Мередит вздохнул. Если в легочной форме чума убивала быстро, то в бубонной оказывалась мучением еще большим. У лежавшей перед ним старухи была бубонная чума в последней стадии.
При бубонной чуме сильнейшим образом воспаляются лимфатические узлы, которые разбухают и превращаются в опухоли, так называемые бубоны. Тело кровоточит, под кожей образуются темные пятна и пурпурная сыпь. Нередко возникает бред. В самом конце – его и наблюдал сейчас Мередит – на теле часто появляются розоватые высыпания. Но старуха, переживавшая последний кризис, оставалась в рассудке и, казалось, чего-то хотела.
– Вы обучены грамоте?
– Разумеется. Я врач.
– Напишите мое завещание. Я слишком слаба. – Ее затрясло. – Перо и чернила в углу.
Он отыскал их, присел к столу, стянул перчатку и приготовился писать; она же заговорила: «Я, Джейн Уилер, будучи в здравом уме…»
Так вот кем была эта женщина! Она не ведала, кто перед ней, но Мередит припомнил скандал, хотя и был в то время мальчишкой. «Бедная женщина, – подумал он, – что за смерть».
Завещание было коротким и внятным. Детей она не оставила. Скромное состояние, которое с годами, должно быть, уменьшилось, поровну разделила между выжившими детьми покойного Джона Доггета, за исключением ребенка Марты. «Удивляться не приходится», – подумал Мередит.
– Это все?
– Почти. Осталось последнее.
Ричард Мередит не знал, что, пока он писал, под полом сдохла черная крыса. Не видел и блоху, совсем крохотную, которая только что выбралась из щели.
Блоха находилась в незавидном положении. Она несколько дней питалась кровью чумной черной крысы. В сосудах жили сотни тысяч чумных бацилл, и тысяч десять передалось блохе. Теперь она, обнаружив гибель хозяйки, подыскивала для пропитания новое тело. Проколов кожу очередной живой твари, блоха занялась бы напрасным делом, стараясь протолкнуть кровь через забитое входное отверстие; тем временем тысячи бацилл просочились бы в нового хозяина, чтобы быстро размножаться, снова и снова. Блоха была обречена. Она прыгнула на плащ Мередита.
Последний пункт завещания Джейн Уилер оказался поразителен.
«Наконец, моим последним заветом и смертным вздохом я налагаю проклятие на сэра Джулиуса Дукета, лжеца и вора, который разорил меня, похитив принадлежащее мне по праву наследство. Пошли его, справедливый Господи, в преисподнюю за грехи, и пусть проклятие падет на его род, а наследство украдут, как украли мое. Аминь».
– Вы уверены, что хотите этого? – осведомился Мередит.
– Вполне. Написали? Покажите. Хорошо, – выдохнула она. – Дайте перо. – Джейн с трудом подписалась. – Теперь вы с сиделкой, за свидетелей.
Мередит подчинился. Сиделка поставила закорючку.
Блоха перепрыгнула Мередиту на рукав.
– Мне пора, – сказал Мередит и натянул перчатку.
Джейн словно не слышала. Внезапно она вскрикнула от боли. Сиделка и Мередит переглянулись. Осталось недолго. Мередит решил не говорить несчастному сэру Джулиусу, что отныне тот проклят.
Блохе было нечем поживиться на плаще. Она нацелилась на голую кисть, но та исчезла в длинной кожаной перчатке. Когда Мередит направился к двери, блоха скакнула на сиделку.
К октябрю пик чумы миновал. В первые две недели «Билль о смертности» отчитался в четырех тысячах умерших; к четвертой их стало меньше полутора тысяч; затем три недели умирало по тысяче. Потом наступил резкий спад. Отдельные случаи отмечались до февраля; к ноябрю Лондон начал осторожно оживать. В конце января в город уже катили экипажи даже самых зажиточных горожан и их врачей.
