– Ему нет равных в Лондоне, – согласился Мередит. – Мой друг Рен подряжает его потрудиться в новых церквях. Не угодно ли присоединиться?
Обиджойфул молча огляделся. Ну что ему сказать? Сам он мог быть проклят навеки, но понятия, прочно усвоенные за жизнь, не позволяли ему заниматься некоторыми делами. Возможно, Марта и Гидеон взирали на него сейчас со скорбью и отвращением, однако работать на королевские церкви с их молитвенниками, ризами, епископами – нет, он не мог осквернить их память, сколь бы ни погряз во грехе.
Но он никогда не видел подобной резьбы. Он был абсолютно уверен, что впредь уже не найдет такого мастера. С небес так и слышались попреки Марты: «Эти выгравированные образы суть идолопоклонство. Грешно!» Он знал, что так и есть. Это была любовь к мирской красоте, столь глубоко расходившаяся со всем, что он считал священным и пуританским.
Обиджойфул посмотрел на Мередита. Перевел взгляд на мастерскую.
– Я буду рад поработать на Гринлинга Гиббонса, – сказал он.
Это произошло за несколько месяцев до настоящих напастей. Восстановление собора Святого Павла долго откладывалось из-за колоссальных расходов. Впрочем, затем нашлось простое решение. Власти ввели налог на уголь. Мешки с ним облагались пошлиной всякий раз, как в Лондон прибывали суда из Ньюкасла с грузом угля для домашних очагов. И с каждых трех шиллингов пошлины четыре пенса и полпенни шли непосредственно на строительство собора. Великий храм Рена возводился на угле.
Сей фонд начинал разрастаться, и возник новый план. Гиббонс показал Обиджойфулу деревянный макет здания, первоначально задуманного Реном: простое строение с галереями, которое понравилось Карпентеру, потому что напомнило протестантский молитвенный дом. Однако теперь королю захотелось чего-то пышнее.
– Они готовят новый макет, – объяснил Гиббонс. – И я отряжаю вас на подмогу.
На следующее утро Обиджойфул пришел в мастерскую, ожидая застать там одного-двух человек за работой над чем-то мелким, умещавшимся на столе. Вместо этого он увидел целую бригаду, занятую монументальной моделью. При масштабе полдюйма на фут здание имело двадцать футов в длину и почти восемь в высоту. Еще ужаснее было то, что для макета использовали дуб, чрезвычайно трудный для резьбы. А главное, немыслимое, заключалось в том, что предстояло точно воспроизвести внутри и снаружи каждую деталь, каждый карниз.
– Господи помилуй, – пробормотал Карпентер, – да легче построить настоящее здание.
Чертежи поступали частями, но общий план был ясен: великолепное классическое строение в форме греческого креста с большими романскими окнами и портиками с фронтонами. Схема крыши еще не пришла, и Обиджойфул не знал, какой она будет, но работы хватало и так. Колонны и пилястры грандиозной базилики были коринфского ордера, их-то ему и доверили. Он пришел в восторг от их строгой простоты.
– Но вырезать дьявольски тяжело, – признал он.
И протрудился больше месяца, изо дня в день, покуда росли стены. Часто захаживал Рен, говорил пару слов и исчезал. Вопреки желанию Обиджойфул начал гордиться порученным делом.
Однажды, когда рабочий день шел к концу, явился Мередит, который поманил Обиджойфула и произнес:
– Вам нужно кое на что взглянуть.
Через несколько минут они уже были на месте старого собора, где Мередит показал отверстие в земле.
Рен, вознамерившийся строить на века, распорядился заглубить фундамент и сделать его как можно более прочным. Для проверки грунта проделали скважины. Десять футов, двадцать, тридцать – глубже прежней основы, глубже церкви, стоявшей до того, и дальше, за остатки саксонской постройки, но великому архитектору все было мало, и он командовал: дальше! еще!
– Смотрите… – Мередит открыл стоявший рядом ящик и показал Карпентеру осколки римской черепицы и посуды. – Вот что они нашли, это осталось со времен римского города.
Но скважины уходили еще на большую глубину, принося сначала песок, потом ракушки.
– Похоже, здесь было морское дно, – улыбнулся Мередит. – Быть может, во времена Ноя. Как знать?
Обиджойфул восхитился при мысли, что фундамент новой церкви восстанет прямо из допотопных времен.
– В конечном счете они добрались до гравия и глины, – пояснил Мередит. – Это уже на глубине больше сорока футов.
А утром Обиджойфул, придя в мастерскую, испытал шок: прибыли чертежи крыши.
– И этим он увенчает церковь?! – воскликнул Карпентер.
Не он один взирал на чертежи с ужасом. Поверх центрального перекрестия Рен установил огромный барабан, окруженный колоннами, над которым возносился под небо величественный купол.
– Он не посмеет! – возмутился резчик.
Смысл был очевиден и не укрылся ни от кого. Такой штуковиной еще не осквернялась ни одна английская церковь. Своей формой, благодаря которой, как сделалось ясно, вдруг встали на место и коринфские колонны, и прочие детали, купол пришелся если не копией, то родным братом другому, печально известному и возвышавшемуся над зданием, которое любой пуританин считал средоточием зла.
