Карпентер завороженно наблюдал за его воздвижением. Часто появлялся и сам Рен, теперь старик, но все еще храбро позволявший рабочим поднимать себя в люльке под свод, чтобы проинспектировать строительство. Карпентера особенно захватило то, что колоссальное сооружение оказалось не одним куполом, а тремя. Если смотреть снизу, то между сводчатым потолком и крышей с металлическим покрытием, которая в действительности вздымалась на пятьдесят футов выше, находился не то чтобы точно купол, но массивный кирпичный конус, сильно похожий на обжиговую печь.
Однажды Рен объяснил ему:
– Это для поддержки фонаря, да и все остальное скрепляет.
Через неделю, усадив к себе в люльку перепуганного резчика, он поднял его на подмостки крыши и посвятил в некоторые секреты.
– Вокруг основания купола, – объяснил архитектор, – пущена огромная двойная цепь. Это дополнительная страховка, чтобы стены не разошлись под нагрузкой. Затем я обложил весь внутренний конус камнями и железными цепями, которые все стягивают, как обручи бочку. Все должно быть очень прочно, – добавил он с долей печали. – Я хотел сделать наружную крышу медной, но меня заставили взять свинец. Сэкономили тысячу фунтов, да только нагрузка возросла на шестьсот тонн.
В основании купола снаружи и изнутри были сделаны галереи; теперь, когда огромное здание завершили, смельчаки могли подняться по лестнице на самый верх башни. С галереи открывался великолепный вид, и Обиджойфулу – спасибо Рену и Гринлингу Гиббонсу – сегодня было даровано разрешение туда подняться. Весьма гордый собой, он достиг вершины Ладгейт-Хилла и направился к грандиозному западному портику с огромными колоннами.
Он улыбнулся, но вовсе не удивился, когда дети замешкались перед дверью. В каком-то смысле он был доволен.
Гидеон и Марта: любимые внуки из семерых. Он часто представлял, как гордились бы тезки, увидев эти серьезные лица и мрачноватые глаза, познав их кроткий, но решительный нрав. Они тоже были воспитаны в строгом пуританском духе. Коль скоро после 1688 года установилась веротерпимость, диссентеры, как называли теперь всех протестантов вне Англиканской церкви, зажили припеваючи. В Англии уже действовало свыше двух тысяч молельных домов, и Лондон был, разумеется, главным их средоточием. Нынче пуритане редко носили высокие шляпы и одевались в черное, однако по воскресеньям сотни благочестивых граждан в одеждах простых, серых и бурых, стекались послушать пасторские проповеди. Суровые законы о нравственности времен Содружества могли кануть в прошлое, но каждый ребенок в этих конгрегациях знал, что украшения грешны, мирские удовольствия порочны, а прелюбодеяние, пьянство, азартные игры прикуют к ним осуждающие взгляды всей общины. Пуритане лишились власти, но их общественное сознание продолжало быть действенной силой в Англии, а те диссентеры, которые считали долгом участвовать в государственной деятельности, формально принимали англиканство.
– Я причастил пятерых праведных диссентеров, – сказал однажды Карпентеру Мередит. – Я все понимаю, а они понимают, что я понимаю. И меня это не заботит. Мы всего-навсего обходим негодный закон.
В семье Карпентера таких компромиссов не было. Раз их больше не заставляли посещать англиканскую церковь с ее епископами, наследники Гидеона и Марты туда и не ходили. А их тезки, девятилетний Гидеон и одиннадцатилетняя Марта, вообще ни разу там не были. Что же касалось папистского собора, возвышавшегося пред ними… дети неуверенно взглянули на деда.
За последние десять лет Обиджойфул с удивлением осознал себя уважаемой семейной фигурой. Слишком хорошо зная, что не заслуживал этого, он тем не менее счел, что ради будущих поколений должен хотя бы попробовать соответствовать. И старался как мог, когда дети приставали к нему: «Расскажи, как Гидеон сражался с Кромвелем против короля!» – или спрашивали: «Неужели старая Марта и вправду плавала на „Мейфлауэре“?» Господи, спаси и помоги – ему даже пришлось подтвердить старую ложь о том, что он приложил все силы к спасению Марты во время Великого пожара.
А поскольку дети выросли и ждали помощи в наставлении внуков, он вынужден был вдобавок заново учиться читать, медленно и мучительно. Это было нелегко, старые глаза уставали. Он даже попросил Пенни свести его к мастеру заказать очки. Но все-таки справился, и к пятому дню рождения малышки Марты уже ежедневно читал ей Библию.
