В рассказе Диккенса «Сигнальщик» говорится как раз об этом потустороннем дыхании, которое можно ощутить, имея дело с железной дорогой. Железнодорожник однажды обнаруживает каналы, по которым перетекает смертельная информация, начинает видеть демонов, слушает их голоса, их предупреждения, всё безнадежнее попадая в ловушку и отрезая пути к отступлению. Наконец, переходит на другую сторону, так и не сумев расшифровать посланий, которые ему адресовали обеспокоенные призраки. То, что подобная история случилась именно на железной дороге, совершенно оправданно и мотивированно — слишком много частных историй вмещает она в себе, слишком много отклонений, фобий, страхов и искажений скрывает, слишком велика возможность пересечься здесь с чьим-то отчаянием, услышать чей-то неведомый шепот, попасть в коридоры, что выводят в никуда. Возможно, Диккенс выбирает железную дорогу в качестве места, где разворачиваются эти удивительные события, именно вследствие ее опасности и фатальности и вместе с тем ее привычного всем ежедневного присутствия. Самые загадочные и непостижимые вещи начинаются в местах, к которым мы привыкли, где мы более всего беспечны и неосмотрительны. Тьма вообще начинается с яркого света, стоит лишь привыкнуть к нему и потерять бдительность. Всё так или иначе зависит от нашей бдительности и внимательности. Движение планет подобно движению железнодорожного транспорта — оно требует обслуживания и четкого выполнения правил безопасности. Внимательно всматриваясь в утренний воздух, можно заметить чье-то присутствие, еле заметные солнечные вспышки, едва уловимые сигналы, едва ощутимые колебания тепла. У каждого сигнальщика достаточно способов обеспечить непрерывность движения, бесконечное множество возможностей сообщить нам об опасности, все шансы остановить нас за шаг до мрака, зажигая для нас свои семафоры, которые мы ошибочно принимаем за огни ночных дирижаблей.
Деревня, где прошли все летние каникулы моего детства, была «прелестный уголок» — и действительно, что может быть лучше русской деревни. Впрочем, деревня была не совсем русская и носила имя Ряттель, явно имеющее отношение к чему-то чухонско-прибалтийскому, хотя сам черт не разберется в географических именах моего отечества. Может быть, существовал какой-нибудь красный стрелок Ряттель: в том же детстве мне казалось, что имя города Кингисепп звучит западно и загадочно, как Лиссабон, пока я не узнал, что оно дано городу в честь мученика-чекашника, пристреленного соотечественниками в Таллине в 1922 году, а на самом деле город был Ямбургом, или Ниенслотом. В окрестностях Кингисеппа мой Ряттель и был рассыпан, и, откуда бы ни шло несколько странное имя этой деревни, экзотично подхрюкивающее, она от русской деревни отличалась в первую очередь тем, что была именно рассыпана. Обычная русская деревня стоит вдоль улицы и сквозь палисадник окнами пялится на пыльную дорогу, в чем и проявляется русская общинность и соборность, в Ряттеле же дома свободно разбегались в разные стороны, наследуя какой-то хуторской планировке, напоминающей о западном индивидуализме.
