Он отошел к бетонным опорам и встряхнулся, пытаясь понять, кого напоминает ему Люзеко в своем черном костюме. И вдруг его озарило: в высоком белом корсете для шеи, с как будто приставленной сверху головой негр походил на гигантскую шахматную фигуру – короля или слона, из эбенового дерева и слоновой кости.
– Если ты решил шутки со мной шутить, – завершил разговор Морван, – ты у меня собственные яйца сожрешь.
– Лучше свои побереги: забот тебе хватит.
23:00. Эрван въехал в широкий сумеречный пояс, окружающий Париж с его огнями. Нечто обратное кольцам Сатурна. Эти мрачные предместья нагоняли на него жуть. Густые леса. Залитые темнотой поля. Пропитанные влагой и печалью дома, сомкнувшиеся над своими тайнами…
Он съехал с автострады и теперь катился по шоссе в обрамлении ослепленных фарами деревьев. Уткнувшись в ветровое стекло, он пытался разглядеть дорогу. Листва, казалось, отвечала ему тем же, летя навстречу. Дорога сама вела его по своему выбору.
Он уже сожалел о той жестокости, которую проявил, – трепке, заданной Кевину, изувеченном пальце Пайоля… Плевать ему было на обоих поганцев, но мусульманская поговорка гласит: «Что причинишь другим, сначала причинишь себе». А себя он чувствовал потерянным, проклятым, во власти собственного зверства.
Первая кара настигла его незамедлительно: проснулись привезенные из Бретани травмы. В лихорадке дня он про них почти забыл. Зато теперь они напомнили о себе так, что игнорировать их было сложно. Глухая боль в груди, колотье под ребрами. Не считая чудовищной мигрени, которая сжимала голову стальным обручем.
Он проскочил Бьевр и опять оказался в лесу. Дорога раскручивалась сумеречной лентой, высветить которую до конца фары не могли. И снова деревья склонились к нему, как ночные чудовища к заснувшему ребенку.
Самый подходящий момент, чтобы связаться со своей командой: он уже пропустил созвон в восемь вечера, а теперь не окажется на месте еще и в полночь. Всем должно быть любопытно, чем он занят. Он уже достал мобильник, когда GPS возвестил, что он прибыл на место.
Он ехал вдоль глухой стены, увитой плющом и покрытой лишайником. Никаких тротуаров, только канавы, скрытые разросшейся густой травой. Внезапно возник черный седан, припаркованный под углом к кованым металлическим воротам. Парни в костюмах курили рядом, изображая крутых. Эрван подумал, что все это наверняка обернется фарсом.
Он сбросил скорость и приглушил фары. Можно было бы прикинуться заблудившимся водителем, но от него за десять верст несло полицейским. Или же достать значок и приказать открыть ворота, но, пока он доберется до самого дома, все уже будут предупреждены.
Оставался третий вариант.
Он притормозил в нескольких метрах от ворот, спокойно припарковался рядом с первой машиной, выключил мотор. Парни с подозрительным видом поглядывали в его сторону. Эрван вылез из своего «вольво», с нерешительным видом почесывая голову и покачиваясь, как если бы перебрал.
Самый рослый подошел, помахивая рукой:
– Не тормози здесь, дядя, ты…
Эрван выхватил пистолет и наставил его, держа двумя руками:
– Не шевелись.
Мужик застыл, второй, стоящий около седана, последовал его примеру. Вблизи они походили скорее на личных водителей или на простых шоферов.
– Наушники и мобильники на землю.
Парни торопливо подчинились. Эрван, не спуская с них глаз, достал из бардачка пластиковые наручники. Пара движений, и их руки были стянуты за спиной.
– Пульт от ворот, – приказал он, каблуком расплющивая их мобильники.
– У меня в кармане, – пробормотал наиболее вменяемый.
Эрван порылся, нашел, открыл створки:
– Вперед, и без глупостей.
Оба стража, пытаясь сохранить остатки достоинства, двинулись по усыпанной гравием аллее, Эрван за ними. Дом в глубине представлял собой два увитых диким виноградом флигеля, стоящие под углом друг к другу в форме буквы «г». Лужайки украшала подсвеченная снизу современная скульптура. Под навесом с колоннами были припаркованы роскошные автомобили.
Во всех окнах первого этажа центральной части здания горел свет. Белые вспышки, золотистые отсветы, кроваво-красные переливы… Точно огромная танцплощадка, вот только музыка не соответствовала: тягучее пение, словно звучала гайта[107] – пискливый гобой, какой можно услышать в Северной Африке.
– Сколько их?
– Несколько сот.
– И что в программе?
– Не знаем. Нам запрещено входить.
– Идите к навесу.
Они послушались и остановились рядом с машинами. За их спинами Эрван, несмотря на сбившееся дыхание, немного расслабился. Все это походило скорее на старую добрую групповуху в высших кругах.
– Как зовут хозяина?
– Откуда нам знать.
Они врали, но ему было плевать. Как только он заберет сестренку, пришлет жандармов навести порядок.
Один из стражей позволил себе высказаться:
– Не знаю, чего ты хочешь, но ты здорово ошибся. Бабок у них никогда при себе нет, и там не дети. Ты…
