– Отслеживаем каждый контакт. Пока ничего любопытного.
– А что в архивах? Есть убийцы с таким же образом действий?
– Ни следа убийцы с гвоздями. Когда я ввел несколько ключевых слов, центральный компьютер выдал мне единственное слово: «Леруа-Мерлен».
– Стройматериалы? Нашел время шутить.
– Все, что я нарыл, – это случаи домашней жестокости с применением молотка и отвертки.
– Ты где сейчас?
– Дома. Составляю первые отчеты.
– Постарайся найти все, что можешь, связанное со словом «беспредел».
– Мы что, так там и застряли? – бросил Крипо, думая о программе Ди Греко.
Эрван проигнорировал вопрос и продолжил:
– Проверь, нет ли каких-нибудь особых собраний с таким названием в Париже или еще где.
– Садомазо, ты хочешь сказать?
В голове Эрвана промелькнуло зрелище покрытых шрамами тел пилотов из К76. «Беспредел» не всегда бывает маскарадом.
– Поищи по всем направлениям. На службе завтра в девять утра.
Он дал отбой и осознал, что в ванной комнате наступила тишина.
Белокурая бестия вот-вот появится.
– Доволен собой?
Он обернулся и увидел Гаэль, завернутую в белое банное полотенце. Казалось, душ ее ошпарил. На руках и плечах ярко алели прожилки, а лицо отбрасывало багровые отсветы на всю комнату.
Горячая вода, но еще и гнев.
– Очень доволен, – ироничным тоном ответил Эрван. – Ты исчезла на два дня, родители места себе не находят, я вынужден плюнуть на работу и кинуться тебя искать и нахожу всю в потрохах и дерьме, в окружении почтенных граждан, которые дрочат в костюмах Зорро. Куда уж дальше.
– Это моя жизнь.
– А я-то побоялся, что ты заговоришь о карьере.
Она зашла на кухню и тоже взяла кока-колу – все Морваны с опаской относились к алкоголю из-за Лоика, который выпил за всю семью.
– Мне осточертела твоя паршивая морда героя, – пробормотала она, прикладывая ледяную банку к щеке. – Тебе не надоело быть самым правильным? И всегда на стороне хороших парней? Ты сам от себя не устал?
На ее махровом полотенце был вышит золотой логотип шикарной парижской гостиницы, где ее наверняка трахали. Иногда у Эрвана возникало ощущение, что сестре нравится барахтаться в извращениях, как свинье в своем корыте.
И в то же время он невольно восхищался ее округлыми плечами, изящными точеными икрами, аппетитной попкой – из тех, что «как орех, так и просится на грех». Эрван, как и все Морваны, видел, как она худела, пока не превратилась в мешок костей. Сегодня, что бы она ни выкидывала, что бы ни говорила, само ее тело несло добрую весть: она выздоровела.
– Когда ты хоть немного повзрослеешь? – заметил он. – Ты позволяешь мазать себя, голую, куриной кровью перед какими-то провинциальными толстосумами?
– Шесть тысяч евро, недоумок. Два месяца твоей дерьмовой зарплаты.
– Я зарабатываю больше. И не говори мне, что ты это делаешь ради денег. Залезь в свою пожизненную ренту и возьми хоть десять раз по столько.
Она уселась на диван и со щелчком открыла банку.
– Я не желаю тех денег. У меня есть принципы.
– Ты меня успокоила, – бросил он.
Она пила медленно, с остановившимся взглядом.
– Я живу в мире войны.
– Какой войны?
– Между мужчинами и женщинами.
– И за что воюем?
– За деньги.
– Какое оружие?
– Желание.
Он присел рядом с ней, словно чтобы урезонить капризничающего ребенка. Вдохнул запах мыла и крема, исходящий от ее тела.
– Ну что ты несешь, – сказал он куда спокойней. – Ты торгуешь своим телом, вот и все.
– Я не приемлю логику буржуазии.
– Ты проводишь время, попивая шампанское в номерах люкс, так что не надо мне тут рассказывать про классовую борьбу.
– Буржуазия – это совсем другое.
– Неужели?
– Это стареть, глядя, как растут твои дети. Это всем пожертвовать ради комфорта и спокойствия. Это скучать, но не подвергаться никакой опасности. Поверь, мой мир не слишком комфортабелен. Он воинственный, враждебный, конкурентный. Мужчины там должны быть всегда еще богаче, а женщины еще красивей. Они спят в одной постели, но в глубине души ненавидят друг друга.
– Мир клиентов и шлюх.
– Эрван, ты умнее, чем хочешь казаться.
Однажды он подвез ее на улицу Линкольна, в Восьмом округе. С некоторым опозданием до него дошло, что он сам доставил ее к клиенту на сеанс: все ее поведение в машине, смесь возбуждения и опаски, необходимость немедленно освежить макияж… Он выскочил из тачки, нашел продюсерскую компанию, где у нее была назначена встреча, и явился в приемную, держа руку на пушке. И быстро понял, насколько неуместным оказалось его появление. Все здесь прекрасно знали Гаэль и привыкли к ее свиданиям с боссом. Свободный мир взаимопонимания. Он ретировался почти со стыдом.
– Какая разница между матерью семейства и содержанкой? – продолжала Гаэль. – Только в том, что у второй прикид круче.
– А любовь? Дети? Создание семьи?
– Ты хочешь сказать: как у наших родителей?
Слово вылетело. С момента, когда она доросла до того, чтобы понять – то есть чтобы бояться, – Гаэль стала воплощением протеста. Сначала против собственной семьи, потом против лицемерной системы, допускающей подобную ложь.
– Давай не будем трогать родителей, – глухо сказал он.
