Кстати, о клинике: он зарезервировал место для Гаэль в одном институте на севере Франции, в Шату. Эти «Фельятинки» находились недалеко от Парижа и занимались богатыми пациентами в депрессии. Заведение было ему знакомо: он сам не единожды там лежал. Для безопасности он разместит там своих людей. Никаких полицейских или служащих: своих собственных парней, обычно занимающихся государственными переворотами и террористическими акциями.
Оставался Эрван. Ему еще не представился случай как следует выдать сыну, но тот только выигрывал от задержки: убийца все ближе подбирался к их семье, а этот недоумок оказался не способен ни остановить его, ни вычислить.
– Значит, я могу положиться на тебя? – спросил Морван, останавливаясь у письменного стола.
– Погоди, – отозвался Лоик, поднимая обе руки, – это не значит, что мы в стопроцентном выигрыше! Перышки нам ощиплют, и вполне вероятно, что я не смогу потом вернуть все наши акции. К тому же с обратными закупками придется действовать аккуратно, чтобы опять не вызвать скачок курса. Если мои предположения верны, к моменту годового отчета акции вернутся к своему нормальному курсу. Не пойман – не вор…
Морван перегнулся через стол:
– Единственная настоящая опасность – это что черные обнаружат новые месторождения. Отвлеки их внимание, пусть решат, что дело в биржевых махинациях, и забудут про то, что реально там происходит. А главное, чтобы они не подумали, будто их решили поиметь. Если мы в этом деле потеряем последнюю рубаху, не страшно: возьмем свое на сырье.
Говоря это, Старик параллельно уточнял собственную мысль. В сущности, он наудачу лавировал между советами трусоватого сына, угрозами клана Кабилы и атаками Убийцы с гвоздями.
Лоик уставил свой взгляд в зрачки отца. У него были такие синие глаза, что невозможно было смотреть в них слишком долго без головокружения, как в небо. Морван решил: София с ним еще не говорила.
– Ты не пожалеешь?
– Позвони мне, когда распродашь.
Лоик взялся за телефон:
– Сегодня воскресенье, но я сделаю пару звонков.
В 8:30 Эрван нагрянул в управление и созвал свою группу. Он спал всего два часа, принял душ со скоростью промышленного пылесоса и переоделся. На рассвете он получил первые медицинские данные подозреваемых. Ни у одного из них не было нулевой отрицательной группы крови. Еще один след привел в болото. Утром должны поступить их подробные медицинские карты.
Он попросил Амарсона не слишком спешить с протоколом относительно Ирисуанги – в любом случае дерьмо зафонтанирует с другой стороны, через адвоката нигерийского дипломата. Что до двух убийств этой ночью, он предвидел штормовое предупреждение, какие ему нечасто приходилось получать. Фитусси звонил уже шесть раз, прокуратура впала в неистовство, пресса начнет день с набата, хотя, как он надеялся, не усмотрит связи с предыдущими жертвами.
Но Эрван избежал худшего: своего отца. Он ускользнул от него в больнице, а потом вырубил свой телефон. Очная ставка обещала быть жесткой. Со всем присущим ему вероломством Старик начнет упрекать сына в том, что тот не сумел защитить собственную младшую сестру, – как и в том, что позорно провалил расследование.
Сидя за письменным столом в ожидании своей команды, Эрван просматривал отчет о вскрытии Людовика Перно. Человек-гвоздь использовал те же технические приемы, так же деформировал тело, проявил ту же одержимость. Единственной отличительной чертой была тщательность, с какой он освежевал жертву. По мнению Рибуаза, хирургические познания подтвердились: с бедняги Перно содрали шкуру по всем правилам искусства.
Эрван еще раз задумался о проблеме анального изнасилования: гомосексуальность, принявшая форму инстинктивного стремления к убийству? Импотенция? Связь с мотивом мести? Он не верил в причину вроде изнасилования в прошлом или чего-то в этом роде и менее всего в сексуальные домогательства, в которые был бы замешан его отец… Он убрал отчет в папку с протоколами и отправился в конференц-зал. Странное дело, голова у него была ясная, а в теле играла лихорадочная энергия – словно настоящие электрические разряды.
Все они уже были там и в трауре. Сардинка, облаченный в строгий черный костюм, Одри в темной бандане на белобрысой голове, Тонфа, более чем когда-либо похожий на лондонского палача, и Крипо в бутылочно-зеленом бархатном пиджаке поверх темного кожаного жилета. Их вид говорил за них: они разделяли ответственность за смерть малыша Сержанта. Никто не мог предвидеть нападения этой ночью – полицейский всего лишь должен был следить за Гаэль с ее суицидальными порывами, но он был слабым звеном, и им следовало лучше его подстраховать или хотя бы проинструктировать.
