Она смерила его взглядом. И, нагнувшись к сундуку, со звоном припечатала к столу заткнутую тряпицей бутылку:
– Али я порядку не знаю?
– Истинно, анчутка… – он хрипло рассмеялся.
Варвара обиделась.
– Оченно досадно, Лукич, от тебе такие слова поганые слыхать. Брехня энто, наговоры! Живу как люди, одной надёжей живу…
– На кого? – Он усмехнулся недобро. – У тебе и нету никого, ни родни, ни мужика…
– Дюже ты злой, батюшка. – Она покачала головой. – Нехорошо…
Взяла луковицу и, содрав шелуху, принялась крошить ее в чашку с грибами.
– В Усмани на мыловаренном я работала. Жалованье не плотють, а заместо мыла дали, – заговорила Варвара сердито. – Пошла на базар торговать… и как раз облава. Мужчина с чеки, злющий как змей, в морду леворвером тычеть… Один дяденька сапоги тоже продавал. Энтот скаженный как ахнеть ему в грудя! Убил до смерти и как звать не спросился… – Она полила грибы маслом и подошла к Лебеде. – Сейчас он мине стрелить, а на квартере Паланька в тифу помираеть. Он как глянеть! У самого бубон под носом, глаза желтые, как у кота, – страсть! И велит отпущать, только заругался… Все она, заступница, Матерь Божья…
Лебеда угрюмо смотрел на нее исподлобья:
– Дура ты али как, не пойму? Али блажная навроде Мартынки-дурачка?
Он крепко взял ее за плечи и стал целовать в губы. Она замычала, грибы полились на пол. Он толкнул ее к лежанке, опрокинул.
– Охолонись, Давыд Лукич, чего ты… – бормотала она.
И покорно обмякла в его руках.
Лучина догорела и погасла, роняя искры. На дворе послышались голоса. Затопали в сенях, кто-то выругался, стукнувшись о притолоку.
Лебеду как подбросило, подхватив портки, он ринулся за печку.
– Э, хозяева, есть кто живой? – сказал один из вошедших в белевшей в полутьме овчинной папахе.
– Кого надо? – оправляясь, откликнулась Варвара.
– Четвертый Кабань-Никольский продотряд. Фамилие мое будет товарищ Бодунок, уполномоченный…
– Куды упал? – не разобрала Варвара.
– Кто?
– Который намоченный…
– А за прибаутки веселые плетей под юбку получить оченно даже просто, – рассердилась папаха. – Ты, что ль, хозяйка?
Она зажгла новую лучину. Разгоревшись, огонь осветил уполномоченного в полушубке и папахе и двоих в шинелях продармии.
– Короче, согласно приказа упродкома, предлагается тебе добровольно сдать хлебные излишки.
– Обратно лишки? – ахнула Варвара. – Иде ж на вас напасешься? Разверстку забрали, с детей малых по три пуда, да сена, а после обратно отряд, вроде как вы, ишо два куля увели, да просы, да картошек…
Бородач в буденовке, как завороженный, заглядывал куда-то ей за спину. Отодвинув ее, он шагнул вперед, схватил картошку. Его товарищи очутились у стола и стали молча запихивать в рот все, что попадалось.
Варвара, остолбенев, смотрела, как пустеют миски.
Бородач понюхал самогонку, налил и поднес уполномоченному:
– Хлеба у их нету, а самогонка пожалста…
– С бураку она, не с жита, – заметил бородач. – Орёлик, подбрось огурца…
Третий был румяный парнишка с пушистыми девичьими ресницами.
– Давыд Лукич, чего ты робеешь? – не выдержала Варвара. – Ступай покушай, покуда они все не подмели.
Все трое, как по команде, перестав жевать, обернулись к Лебеде, застывшему у печки.
– Кто таков? Покажь документ…
– Гляди не подавися, – насмешливо сказала уполномоченному Варвара. – Сосед до меня пришедши. Али запрещёно?
Покосившись на Лебеду, он ловко подхватил ртом горсть капусты.
– Сдай чего положено, блядовать после будешь. Сосед он али кто, пущай котится до своей хаты… Короче, с твово двора пять пудов хлеба, картошки три пуда и полсотни яиц.
Лебеда помедлил у порога и, оглянувшись на Варвару, вышел.
– Яичек соберу сколь есть да куль картошек, – сказала она. – А хлебушка у самих давно нету…
– Попу в бороду плакайся… – Уполномоченный разливал самогонку. – Не сдашь добром – будет тебе обыск и конфискация скотины. Да за варку самогона штраф…
Бородач на корточках подбирал грибы с полу.
– Глянь, опёнки с маслом наземь кидають! Им бы наш паёк, гадам…
В сарае парнишка разворошил сено и разглядывал землю, искал следы лопаты.
– Разорять-то зачем? – не утерпела Варвара. – Ох вы, дармоеды…
Уполномоченный Бодунок стоял посереди двора, уставясь вверх – под стропилами риги лазил бородач. Он спрыгнул, покачал головой:
– Пусто…
– Она думает, обдурила нас, как лопоухих баранов… А я по роже кулацкой чую – хлеб у ей есть! Тащи корову…
Когда Пеструху вывели из сарая, Варвара не выдержала и с криком вцепилась в бородача. Он ударил ее, она полетела в снег.
На кладбище за церковью ревет реквизированная скотина. Бабы облепили ограду, ругаются и плачут.
– Кобыла вон поросеночкя зашибла! – кричит баба продармейцу. – Тебе, обормота, глядеть за ими приставили, а ты ворон считаешь… Шугани кобылу-то!
– Куды ж ты их гоняешь, дурень! – говорит другая. – Сенца бы принес, ты накорми, а после гоняй…
Варвара не сводила глаз со своей коровы. Раскорячась и свесив голову книзу, оробевшая Пеструха косилась на оравших у нее под ногами гусей.
