– Скатертью дорога, – напутствовал его Малафей. – Катися, не спотыкнися…
Четверо верховых ехали, заняв всю ширину дороги. Лебеда тащился за ними. Неожиданно всадники расступились к обочине, пропуская Лебеду. Он стал нахлестывать кобылу.
Назади послышался приближающийся топот. Конники шли вдогонку галопом. Лебеда придержал лошадь. Они окружили телегу, один из них спрыгнул на землю и неторопливо обошел Чубарку кругом.
– Сам с Козловки будешь? – сощурясь, спросил он.
Это был немолодой мужик в грязной косоворотке и в галифе. Шрам бороздой пересекал его лоб. Спешились и двое других, долговязый хохол в гимнастерке и странный парень с ранней лысиной, в меховой безрукавке на голом теле. Усатый военный во френче оставался в седле.
– Короче, кобыла твоя воевать пойдеть. Заместо даю свово гнедого. Распрягай.
Лебеда вылез на дорогу. Поколебавшись, он шагнул к усатому военному:
– У мине семь душ на дворе. Все бабы. Ты начальник?
– Тебе коня дают, – проворчал тот недовольно. – Мерин справный, пахать на нем способно… У нас без обиды.
– И жеребчик у его скоро в силу придеть, – заметил лысый, провожая взглядом жеребенка за кустами.
Мужик со шрамом распрягал кобылу умело и скоро, и она, почувствовав его уверенную руку, послушно поворачивала морду.
– Вы кто ж такие будете? Партизаны, что ль?
– Десятого Волче-Карачанского полку, – снисходительно сказал усатый. – Партизанская армия Тамбовского края… Слыхал такую?
Крепкий, с лоснящейся шерстью жеребец под ним плясал на месте.
Бросившись к лысому, Лебеда вырвал у него винтовку, швырнул его наземь, но уже висели на нем двое. Он разорвал косоворотку на одном, стряхнул долговязого, тут его стукнули рукояткой нагана в затылок, и он зашатался, все поплыло у него перед глазами. Это усатый, слетев с коня, пришел своим на помощь.
Очухавшись, Лебеда попытался сесть.
Всадники уходили неторопливой рысью. Посереди дороги торчала телега, раскорячив оглобли. На обочине щипал траву гнедой мерин.
На закате вступил в село конный эскадрон.
Лошади шли стройно, по три в ряд. В форменном обмундировании, в защитных гимнастерках, конники были вооружены по-казачьи – за спиной винтовка, шашка на боку.
За ними катила на тачанках пулеметная команда.
Сбегались мальчишки, бабы выходили к дороге, смотрели настороженно.
Поднялись столбы пыли, красноватой в лучах низкого солнца. В воздухе поплыл однообразный шум войска на походе – топот и цоканье копыт, скрип телег, окрики команд, звяканье железа.
Молодой мальчишеский голос затянул песню:
Трансваль, Трансваль, страна моя,
Ты вся горишь в огне!
Под деревцем развесистым
Задумчив бур сидел…
Задрав к небу голову на тонкой шее, пел один из кавалеристов, парнишка с чубом, свисавшим из-под козырька синей казачьей фуражки.
О чем горюешь, старина?
Чего задумчив ты?
Строй отозвался скорбно:
Горюю я по родине,
И жаль мне край родной…
Шагала пехота в форме, а следом текла потоком разношерстная толпа мужиков. В лаптях, в сапогах, босые, кто с берданкой, кто с вилами и косами, с казачьей пикой, они шли и пели:
Сынов всех девять у меня,
Троих уж нет в живых,
А за свободу борются
Шесть юных остальных.
А старший сын, старик седой,
Погиб уж на войне.
Он без молитвы, без креста,
Зарыт в чужой земле…
По сторонам у заборов теснились бабы и старики. Они окликали своих, смеялись, утирали слезы.
На площади ударил колокол, полился благовест, мешаясь с песней.
Мой младший сын, тринадцать лет,
Просился на войну.
Решил я твердо: нет и нет,
Малютку не возьму.
Но он, нахмурясь отвечал:
“Отец, пойду и я,
Пуская я слаб, пускай я мал,
Верна рука моя”…
Голос запевалы звенел задорно, почти весело:
Да, час настал, тяжелый час,
Для родины моей…
Хор хриплых мужских глоток сдержанно подхватывал:
Молитесь, женщины, за нас,
За ваших сыновей…
Под колокольный звон конники въехали на площадь.
Перед распахнутыми дверями храма их ожидал отец Еремей в облачении. Старики поднимали икону Казанской.
Раздалась команда, эскадрон остановился. Невысокий скуластый военный в гимнастерке и бородатый мужик подошли к священнику.
– Да воскреснет Бог и расточатся врази его… – начал он сиплым голосом, осеняя их крестом, и вдруг всхлипнул, смутился.
Стало тихо. Бабы вытирали ему слезы, подсказывали на ухо. Он покашлял и, величественно отодвинув их, начал сначала:
– …И да бежат от лица его ненавидящие его, яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси…
Толпа стала креститься и кланяться.
Лебеда брел вдоль заборов по улице, запруженной партизанским обозом.
Во дворе сельсовета сновали вооруженные мужики, выгружали ящики из фургона с холщовым верхом, распрягали коней. Полевая кухня заворачивала в ворота, ездовой вел лошадь, покрикивая на зазевавшихся.
В доме грохнул выстрел, посыпались стекла. Лебеда приостановился.
Из сеней выскочили люди, кто-то кубарем полетел с крыльца. Упавшего ткнули прикладом, заставляя подняться. В избитом Лебеда признал губастого Спирьку, секретаря сельсовета. Следом на двор выволокли Гришку в разодранной тельняшке. Кровь заливала ему правый глаз, он встряхивал головой и ругался сквозь зубы.
