– Да погоди ты… – Чекист с интересом оглядывает косматого мужика, делает пометку в бумаге. – В Шереметьевке? У Селянского воевал?
– Я ж сам пришел… – понуро бормочет мужик. – Обещалися семью отпущать…
Варвара взвыла – это Трынка, просочившись через оцепление, опрокинула ее на чекиста, свалила его со стула вместе с бумагами. Варвара рвалась и вопила, но ничего не могла поделать – голова ее, крепко схваченная, с глухим стуком колотилась о дубовую крышку стола.
– Ах ты, лоханка козья! – хрипела Трынка в то время, как красноармейцы с руганью разнимали их. – Я ж те сиськи пообрываю!
– Прекратить безобразие!
Наконец порядок восстановлен, Трынку утащили, Варвара, растрепанная и помятая, оправляется.
– Стоять тихо! – рявкнул на нее чекист. – Невозможно работать…
Косматый мужик прячет усмешку.
– Значит, у Селянского воевал? Где оружие? Почему не сдал?
– Дак нету, обрез был, да разорвало. Два пальца вон покалечила. Семья-то невиноватая…
– Все вы одним миром… пока за глотку не взяли, – цедит чекист и широким жестом делает знак Гришке: – Отпусти…
Гришка идет к телегам и выводит из-за оцепления бабу лет сорока, еще моложавую и крепкую, и другую, тоненькую, совсем девочку, с тремя малыми детьми. Они уходят, оглядываясь, не спуская глаз с мужика, которого уводит кон– воир.
– При проверке сведения не подтвердились, – докладывает оперативник в очках. – Заложник оказался мужем другой бабы, той, что дралась…
Чекист усмехается, устало проводит ладонью по лицу:
– За кого они нас тут держат?
– Отпущать обещалися… – тупо повторяет Варвара. – Бог накажеть…
– Укрывательство бандита – раз, попытка обмануть органы ВЧК – два. Будем выселять…
– Товарищ начособ! – говорит запыхавшийся вохровец. – Бандит ейный, что давеча с хутора привезли, кровища с его хлещеть! Ступай сама с им колупайся… Народ сажать некуды, всех распужал!
Арестованные мужики и конвой теснились у телеги, одни – отворачиваясь, другие – с равнодушным любопытством глядя на корчившегося Малафея.
Он захлебывался кровью. Варвара приподняла его за плечи и держала голову на весу. Покрывая шум, доносился от стола низкий голос бритоголового командира:
– …Советская власть неоднократно призывала вас образумиться. Настало время расплаты. Ваша волость заносится на черную доску как гнездо бандитов и предателей трудового народа. За пролитую кровь народную, за всю каинову проклятую работу бандитов ответите вы…
Она вытянула из-под Малафея набухшую кровью шинель и, скатав валиком, подсунула ему под затылок. Оторвала лоскут рубахи, намочила, стала умывать. Выступил заострившийся нос на бескровном лице, скулы, обтянутые синеватой кожей.
– Доходит… – сказал кто-то.
Тень улыбки скользнула по серым губам, он открыл мутные, обессиленные болью глаза.
– Погоди… – прошептал он, – ишо им сопли-то утрем…
Она ощутила слабое пожатие его пальцев.
– Варькя… родная моя баба…
Взвод в строю, печатая шаг, двинулся к церкви. У паперти охрана поднимала заложников.
Варвара высвободила руку и скрылась в толпе.
Лебеда сворачивал самокрутку, когда прозвучала команда:
– А ну, встали и пошли! Живей, живей шевелися!..
– Угости, братец, табачкём. – Мужик в распоясанной гимнастерке старательно обтер пятерни о штаны.
Лебеда протянул ему кисет. Он учтиво запустил туда три пальца, добыл газетку из кармана и ловко слепил козью ножку.
– Служивый, огоньку дай, – обратился он к красноармейцу.
– Идти пора, не слыхал?
– Авось не опоздаем…
Прикурил сам, прихлопнул вспыхнувшую бумагу, дал прикурить Лебеде.
У Клашки подкашивались ноги, она судорожно всхлипывала. Ельмень взял под руку священника.
– Куды ведут?
– Убивать, батюшка…
Отец Еремей приостановился.
– Чада, возрадуемся! – Голос его дрогнул, он неспешно перекрестился. – Смерть принимаем во имя Господне…
Он шагнул вперед и затянул дребезжащим фальцетом:
– Христос воскресе из мертвых…
В толпе несколько голосов несмело подхватили:
– Смертию смерть поправ…
Варвара лихорадочно протискивалась вперед. Из-за спин было видно, как конвоиры расставляют заложников, как замер на месте взвод и разом опустил винтовки к ноге.
Лобан поддерживал Клашку, обхватив ее за плечи, и трясущимися губами подпевал. Лицо ее вспухло от слез, но мелодию она вела уверенно, как в церкви, и крепнущий хор послушно шел за ней.
– И сущим во гробех живот даровав…
Священник с умилением поворачивал голову на Клашкин грудной голос.
Цигарка Лебеды погасла, он пососал ее и бросил с досадой:
– Э-эх…
Мужик в распоясанной гимнастерке покосился на него с усмешкой и, кивнув ему, сунул свою козью ножку соседу.
Лебеда переводил взгляд с бойцов, поднимавших винтовки, на окурок, плывший к нему из рук в руки.
В тишине, нависшей над площадью, негромко и чисто лился пасхальный тропарь:
– Христос воскресе из мертвых…
Ельмень протянул окурок Лебеде. Он жадно затянулся раз, другой и с наслаждением выдохнул длинную струю дыма. Глаза его затуманились, разгладилось лицо.
