Он послушно отвернулся, сел, достал продукты из сумки с красной кошкой. Вытянув нож из заднего кармана штанов, вскрыл банку балтийской сардины, нарезал колбасу толстыми ломтями.
Маша одевалась у него за спиной.
– Господи, на маланьину свадьбу натащил! А стакан где взял?
– В газировке свистнул.
Он расстелил на песке куртку, откупорил и налил густое, почти черное вино.
– А здесь правда неплохо, – сказала Маша, усаживаясь. – Вода даже чище, чем на пляже.
Он подал ей полный стакан.
– За что пьем? – спросила Маша.
– Не знаю.
– И я не знаю.
Он усмехнулся и сказал:
– Тогда – за вторник.
– Почему за вторник?
Толик замялся, но она ждала с любопытством.
– Это мужик один. Знакомый… Ну, он, когда выпивает, спрашивает: что у нас сегодня? Ему говорят: понедельник. А он: тогда за вторник выпьем, ох и тяжелый будет денек!
После холодной воды все было особенно вкусным – и колбаса, и черный хлеб, и пахнущие бочкой соленые огурцы.
– Когда я была маленькая, мама еще жива была, – рассказывала Маша, – один раз у нас воду выключили. Ночью просыпаемся – все залило, бумажки по комнате плавают и кукла. А потом приезжаем мы с отцом в Гагры, я спрашиваю: папа, откуда столько воды натекло? Это я море первый раз увидела. А он говорит: это мама опять забыла кран завернуть…
Он надорвал зубами пакет молока и слушал ее внимательно, с какой-то детской серьезностью, как будто боялся что-нибудь пропустить.
– Вино отличное, – объявила Маша.
– Восемнадцать градусов. Хорошее, говорят.
– Чего же ты не выпил?
– Неохота.
– Так не годится. Чего же я – одна буду?
– Ну, не люблю.
– Ты что, вообще не пьешь?
Он кивнул.
– Врешь! Никогда?
– Никогда.
– Тебе нельзя, что ли?
– Почему? Можно.
Он стал пить молоко из пакета большими торопливыми глотками.
– У меня отец – алкоголик, – сказал он просто.
Маша слегка смутилась:
– Может, тебе неприятно, что я пью?
– Жалко, что ли? Пей на здоровье.
Некоторое время они молча ели. Рябь бежала по желтой реке. В камышах булькало.
Он пододвинул к ней вино.
– Я больше не хочу, – сказала Маша.
Она словно боялась смотреть в его сторону. Толик дотронулся до ее руки.
– Это все – веники, – улыбнулся он.
– Я правда не хочу. Мне и так в голову ударило. Господи, как здесь хорошо! – вздохнула она. – Наелась, надышалась… Разморило меня.
– Ну и спи.
Она с сомнением глянула на песок:
– Может, правда?
Через минуту Маша уже спала, завернувшись в куртку.
Проснувшись, Маша увидела, что он сидит все в той же лягушачьей позе, задрав к небу острые колени и уставясь на реку. От воды шел горький удушливый запах.
– Чем это пахнет?
– Буксир надымил. Он тебя и разбудил.
– Который час? Домой, наверное, пора?
– Не знаю. Часов пять.
Она села и сладко зевнула.
– Как провалилась! – сказала она, встряхиваясь. – О чем это ты тут думаешь?
Смутная улыбка проскользнула в его глазах.
– Ну, скажи, – попросила Маша.
– Ночью сон приснился. Вроде мы в поезде… С отцом, – запинаясь, отрывисто заговорил он. – Он идет, я за ним. А в вагоне – никого. Идем дальше – там опять никого. Я еще думаю: куда это все попрятались? Поезд-то идет… чувствую – кто-то за нами. Я быстрей, и они быстрей. Отец впереди. Я бегом и никак не догоню. А они уже – вот. Я его за руку хвать, он обернулся – а это совсем и не он. Я как заору: батя!
Он стеснительно улыбнулся.
– Страшно… – сказала Маша. – И чем кончилось?
– А ничем. Проснулся.
Маша зябко передернула плечом:
– А у тебя отец красивый?
– Ты что! – Он засмеялся. – Шоферюга он.
Он помолчал, сдвинув брови, подумал.
– Так-то он мужик как мужик. Когда не пьяный. Раньше он в дальние рейсы ходил, всегда привезет чего-нибудь, то яблок, то еще чего. Один раз целого кабана привез…
Камыши стояли как вкопанные. Где-то у пристани скрипнула причальная цепь, жалобный металлический всхлип растворился в хрупкой тишине, повисшей над берегом.
Маша вдруг помрачнела. Он смотрел на нее с недоумением. Он видел, что она чувствует его взгляд, но не хочет отвечать.
Лицо его заострилось. Тревога выросла в глазах. Он нагнулся, они поцеловались.
Маша обняла его.
– Я думала, ты совсем не такой, – тихо сказала она.
Его бил озноб.
– Что с тобой?
– Н-не знаю…
– Успокойся, дурачок… – Она провела ладонью по его волосам. – Ты так меня любишь?
Он пытался что-то сказать, но не смог унять дрожь. У него стучали зубы. Она чувствовала, как все его тело мелко сотрясается в ознобе.
– Ну, успокойся, не дрожи так. Как от тебя пахнет хорошо…
Он вдруг лег на песок, спрятав голову в руки.
– Ты с ума сошел! Плачешь? – Она рассмеялась нежно, почти умиленно. – Успокойся. Ну пожалуйста. Ничего страшного. Что ты, ей-богу!
Она укрыла его курткой и гладила по спине, по затылку, будто баюкала.
– Ну перестань. Я тебя прошу. Ну посмотри на меня… – Она заглянула ему в лицо: – У тебя, наверное, никого не было?
Машино лицо приблизилось, теплые губы тронули его щеку, глаза, губы. Они обнялись.
– Какой ты большой…
В сумерках Толик выскочил из автобуса и зашагал к дому.
Он шел, глядя перед собой, жадно вдыхая холодеющий воздух. Сюда, на окраину, к новостройкам ветер доносил влажные степные запахи.
У подъезда на лавочке сидели женщины, одна из них ткнула пальцем вглубь двора:
