– Иди за матерью, Зуев. Скажи, что я хочу ей твой дневник показать.
– Она не придет… – угрюмо бормочет Копейка.
Улыбка сбегает с лица директора.
– А не придет – можешь в школу больше не являться… А ты, Грешилов, зайдешь ко мне на большой перемене.
Дверь за ним закрывается, Нилыч кивком сажает меня на место.
– Левые – первый вариант, правые – второй! – объявляет он с облегчением. – Контрольная – районная, отметка в четверти будет от нее зависеть. Соображайте как следует…
Настороженный гул проползает по классу и стихает – мы читаем задачу. Задача ерундовая…
Сяо Лю толкает меня, кивая куда-то назад, я машинально оборачиваюсь.
Это Бадя зовет меня и, показав чистый листок, передает на переднюю парту. Он просит списать.
Кровь бросается мне в лицо. Я отворачиваюсь и долго не могу сосредоточиться. Сяо Лю искоса наблюдает за мной.
Бадин листок тем временем путешествует из рук в руки и прибывает ко мне. Бадя, усмехнувшись, как будто желая меня приободрить, пожимает плечом – мол, долго я буду злиться?
И, проклиная себя и весь свет, я пишу решение на его бумажке.
Нилыч стоит у окна, уставясь во мрак.
Мама купила новые занавески, и мы вешаем их всей квартирой. Сосед Миша вбивает костыль в стену, женщины подвязывают кольца, а я – на подхвате.
– Живей давай! – весело кричит Мишина жена Оксана. – Поглядеть охота.
Она в халате, разгоряченная, только после кормления, и ей не терпится участвовать. Витька дремлет у нее на руках.
Бабушка качает головой, ее мучают сомнения.
– Расцветка какая-то… слишком заграничная.
– Ой, мама, у тебя старорежимные представления!
– По двадцать восемь брали? – интересуется другая наша соседка, Соня, паспортистка из домоуправления. Она озабоченно курит у дверей, отгоняя дым в коридор.
– По тридцать два, – сухо отвечает мама.
– Чего ты даешь? – говорит мне Миша. – Молоток давай.
Ошибаюсь я от усердия.
В дверь звонят, я бегу открывать.
– Жалко, не успели! – нервничает мама. – Только не говори ничего, пусть сам увидит…
Папа приходит усталый.
– Здорово, поросенок… – Он привычно шлепает меня по спине и идет на кухню.
Раздевшись до пояса, он долго умывается. Я стою у двери с полотенцем и чистой рубахой в руках, сторожу, чтобы не зашли женщины.
– Я по четвертной контрольной пять с минусом получил.
– А почему с минусом?
– Помарок много.
Брызги летят по всей кухне, он фыркает и стонет, стирая с шеи полосы копоти, и с такой же яростью вытирается.
– У нас занавески новые, – не выдерживаю я. – Только это – секрет.
В комнате мы появляемся в самый ответственный момент – Миша закрепляет багет. Отец здоровается, садится на свое место к столу.
– С обновкой, Константин Васильевич! – улыбается Оксана.
Миша спрыгивает на пол и задергивает обе половинки. Деревянные кольца сухо и тонко звенят. Все рассматривают покупку в торжественной тишине.
Мама старается выглядеть безразличной.
– Ну как тебе? – спрашивает она, не выдержав.
– Нормально.
Бабушка сдвигает мамину машинку и бумаги, ставит перед отцом сковородку с макаронами.
– Мне нравится, что рисунок скромный, – объявляет она.
– Хозяин доволен – с вас магарыч! – Миша оглушительно смеется.
– Ой, я вам так благодарна, честное слово! Мне прямо неудобно…
– Немыслимые все-таки деньги, – выходя, вздыхает Соня, и мама тускнеет.
– Да плюнь ты на эту воблу! – добродушно советует Оксана, пробуя Витькину пеленку. – Нам с Витькой нравится…
– Ради бога, тише! – пугается бабушка.
– Ее, что ли, деньги? Хоть приличная вещь в доме. А то все на эту чертову жратву.
– Совсем другой вид, правда? – Мама на глазах расцветает. – Знаешь, какую очередь выстояла!
Мы остаемся вчетвером. Бабушка берется за штопку. Родители молчат.
А занавески – восхитительные! По темно-вишневому фону бегут, извиваясь, блеклые зеленые огурцы, вспыхивают лимонные искры.
– Классные занавесочки! – говорю я. – Прямо как в театре…
Усмехнувшись, отец отодвигает сковороду.
Розовые пятна выступают на маминых скулах.
– Тебе не нравится? Если ты насчет денег, то ты напрасно волнуешься… – быстро говорит она отцу. – Я все рассчитала. Это я взяла из тех денег, что отложены на лето. Ты премию получишь за первый квартал, я туда доложу. А мне, наверное, шестнадцатого заплатят, я взяла баланс печатать… Неужели ты сам не видишь, насколько стало уютней?
– Какая премия? В мою смену две плавки запороли… – говорит он с досадой. – Ухнула премия.
– Ой, у меня там чайник… – вскакивает бабушка.
Мама пытается улыбнуться.
– Ну, возьму еще халтуру, – лепечет она. – Как-нибудь не помрем…
– Не ругайтесь, пожалуйста, – говорю я.
Папа надевает пиджак:
– Я к Сумарокову…
– Сыграй лучше со мной, – прошу я.
Когда бабушка приносит чайник, мама сидит, уронив на колени руки и глядя перед собой.
– А где Костя? Опять пошел в шахматы играть?
Вздохнув, мама раскладывает бумаги на столе, заправляет машинку. Я тащу кожаную подушку, на которой она обычно сидит.
– А все эти проклятые деньги… – говорит она еле слышно.
Я смотрю, как скачут мамины пальцы с коротко обрезанными ногтями. Машинка хлестко стрекочет, захлебывается.
– Тебе пора спать, – рассеянно говорит она.
