– А… – Она неуверенно кивает.
– Это Диккенса, который “Дэвид Копперфилд” написал.
Она стоит, прислонясь к стене и упрятав за спину руки, точно она у доски. Смутная улыбка бродит у нее на губах. Вдруг она быстрым движением засовывает за ухо мокрую прядь волос.
– Купались? – выдавливаю я.
– Что? – переспрашивает она, хмурясь.
– На речку ходили?
– Нет, я просто голову вымыла…
Бежит драгоценное время. Меня охватывает непреодолимое отвращение к себе.
– Куда это Люська подевалась? – сердито говорит Оля.
Я спускаюсь на край берега, раздвигаю заросли, сажусь на корточки. Цветок слегка относит в сторону. Я подгребаю, толстый стебель не поддается, пружинит, как резина, я надрезаю его ногтем и отламываю.
Мой букет остро пахнет болотом.
Короткая коса заросла ольхой, в разрыве кустов видны плети ряски в темной, неподвижной воде. Сверкнуло желтое пятно и пропало за маслянистой зеленью осоки. Вот они где прячутся.
Я складываю на мох свою добычу, раздеваюсь. Кочка оседает подо мной, выцеживая розоватую жижу.
Я вхожу в душную воду. Ольховый куст торчит из берега, нависнув над лилиями. Ухватываюсь за сук. Со дна бегут пузырьки, скользким холодом окутывает ступни. Еще немного, и я касаюсь поверхности плоского листа, мясистого и шероховатого. И проваливаюсь с головой в яму. Я извиваюсь, колочу что есть силы по воде и, нахлебавшись зеленой, пахнущей гнилью бурды, сам не понимаю как, выскакиваю и вцепляюсь в ольху.
В протоке покачивается лодка.
– Дяденька, сорвите мне, пожалуйста, вот эти лилии.
Голый рыболов недовольно щурится и берется за весло. Сухо шуршит камыш, расступаясь. Одну за другой он достает все четыре лилии.
– Спасибо большое!
Он бросил и промахнулся, лилии, не долетев, опускаются на воду. Я сползаю за ними, тянусь и не могу дотянуться – дно обрывается.
А дядька уже выгребает на середину, и лягушки провожают его скрипучим стоном.
– Боишься? – говорит он кисло. – Да тут мелко…
– Я плавать не умею, дяденька.
Но ему уже не до меня.
Отплевываюсь, отдираю ряску.
Лилии уносит в протоку, они кружатся, колеблемые слабым течением, переливаясь на солнце матовой влажной желтизной.
Навстречу мне в сумерках проносится “Диамант”, обдав меня пыльным ветром.
Мы оба тормозим, она спрыгивает на землю и ждет, пока я развернусь. На руле ее велосипеда раскачивается полная авоська.
– Жанкин день рождения, все уже за стол садятся, а хлеб забыли купить… – Она прерывисто дышит. – Ой, красота какая…
Пальцем она осторожно поглаживает, словно котенка, чашечку цветка.
– Это кому же?
И поднимает на меня хитрые, сияющие глаза.
Я вдруг угрюмо бормочу:
– Мало ли кому…
Она смотрит на меня с простодушным изумлением и медленно, беспомощно краснеет. И, дернув плечом и пряча лицо, суетливо нащупывает ногой педаль, соскальзывает, торопится. И я вижу, как у нее вздрагивают губы.
Я стою, тупо глядя ей вслед, с велосипедом в одной руке и с букетом в другой, как победитель велогонки.
Горбится передо мной пустынная улица в сером тающем свете.
Лилии я высыпаю в канаву.
Я бью, мяч гулко колотится в дощатую стену сарая, я бью еще и еще, раз за разом.
Бабушка стоит на крыльце, сложив на животе руки, уставясь вдаль. Когда мяч закатывается в траву у ее ног, она с ненавистью пинает его и уходит в дом.
Пот щиплет глаза. Я утираюсь майкой. Разбежавшись, вкладываю всю силу в удар.
Я иду за мячом и у калитки натыкаюсь на взъерошенную маму.
– Что с тобой? – пугается она.
Бабушка, дрожа от негодования, летит навстречу.
– Вы меня хоть золотом осыпьте, я с ним не останусь ни на минуту!
– Что тут у вас происходит?
– Он со вчерашнего вечера ничего не ел!
– У меня тоже с утра крошки во рту не было, – устало улыбается мама. – Лешка, ты сейчас умрешь. Мама, не падай в обморок. Мы с ним едем на юг.
– Куда?
– На юг, на море, в Гудауту.
И в изнеможении валится на диван.
– Деньги некуда девать, – бормочет бабушка. – Такая хорошая дача… И Костя едет?
– Его не отпустили, – сухо отвечает мама.
– Опять? – спрашивает бабушка саркастически.
– Мама, не порти мне настроение…
Она нетерпеливо поглядывает на меня.
– Нет, как вам нравится! Я думала, он до потолка прыгать будет… Ты же моря-то никогда не видел!
Слова застряли у меня в горле.
– Нет, правда, это какой-то выродок, – нервно говорит мама.
Никто не отзывается на стук в окно.
На дверях замок.
Сквозь кисею занавесок мне виден стол с неубранной посудой. Я зачем-то дотрагиваюсь до ржавой, нагретой солнцем дужки замка, и она тихонько лязгает.
Обогнув дом, я поднимаюсь на Люськино крыльцо, захожу в темные сени.
– Можно Люсю?
При виде меня желтый кот недовольно спрыгивает с пышных подушек. В комнате разговаривает радио.
– Кто-нибудь есть дома?
Кто-то кряхтит за перегородкой. Старик в меховой безрукавке привстает на топчане и, приоткрыв беззубый рот, вопросительно улыбается мне.
– Извините, а где Люся?
– В город поехали, в город! – кричит он и кивает.
– А Люся когда вернется?
– Что?
– Когда Люся вернется?
– Нет никого, в город поехали, – повторяет он неуверенно. – Скоро приедут…
Я показываю на стенку и тоже кричу:
– Вы не знаете, где ваши дачники?
Он напряженно вглядывается в мои губы.
