— Скажет, бывало: «Право, я не хотела быть дурной дочерью, папа». А я отвечаю: «Конечно, дорогая моя. Ты не могла этого хотеть». Она полежит спокойно, а потом скажет: «Я удивляюсь…» А иногда говорит мне: «Я была настоящей трусихой». Знаете, больной человек… мало ли что придет в голову. А то ещё скажет: «Я была тщеславной, упрямой, капризной. Я думала только о собственном удовольствии. Я была эгоисткой или трусихой…» Но больной человек… мало ли что он говорит. А один раз почти весь день лежала молча, а потом сказала: «Да; может быть, когда настал бы тот день, я бы не ушла. Может быть! Не знаю! — крикнула она. — Спусти занавеску, папа. Спрячь от меня море. Оно укоряет меня за моё безумие».
Он тяжело перевёл дух.
— Вы сами видите, — шепотом продолжал он. — Она была очень больна, очень больна. Пневмония. Так внезапно…
Он указал пальцем на ковер, а меня охватила мучительная жалость при мысли о бедной девушке, побеждённой в борьбе с нелепостями трёх мужчин и под конец усомнившейся в самой себе.
— Сами видите, — уныло начал он снова. — Она не могла по-настоящему… О вас она несколько раз говорила. Добрый друг. Разумный человек. Вот мне и хотелось самому вам рассказать, чтобы вы знали всю правду. Такой человек! Как это могло случиться? Она была одинока. И, может быть, одно время… Так, немножко. Тут никогда и мысли о любви быть не могло у моей Фрейи… такая разумная девушка…
— Слушайте — крикнул я, гневно на него наступая. — Да разве вы не понимаете, что она от этого умерла?
Он тоже встал.
— Нет! Нет! — забормотал он, словно рассерженный. — Доктора! Пневмония. Истощение организма. Воспаление… Они мне сказали: пнев…
И не договорил. Слово перешло в рыдание. Он в отчаянии всплеснул руками, с тихим, надрывающим душу стоном отрекаясь от своего жуткого заблуждения:
— А я-то считал её такой разумной!
