Драма Вильсона в целом — это эпика чумного Лондона, с вполне конкретной топографией и героями. Главный персонаж пушкинского отрывка — мистический „председатель пира“ Вальсингам — у Вильсона оказывается капитаном королевского флота, приятелем двух главных героев пьесы, Франкфорта и Вильмонта, тоже моряков. Вильсоновская драма начинается с того, что Франкфорт с Вильмонтом высаживаются в Лондоне, в районе, судя по всему, Гринвича. Они возвращаются из дальних странствий, то ли из Вест-Индии, то ли из Палестины, и Вильмонт сопровождает Франкфорта через лондонское Сити в район Олдгейт, где у Франкфорта живет мать-старушка — то есть неясно, живет она или уже умерла от чумы (выясняется, что она таки умерла). По дороге в Олдгейт перед их глазами разворачивается мрачное полотно жизни чумного Лондона. Они попадают, в частности, на пир под председательством Вальсингама, поблизости приходской церкви Олдгейт, чей настоятель — священник — тоже появляется на пиру, чтобы пристыдить Вальсингама за его развратное поведение памятью покойной матери и жены (он их явно исповедовал на смертном одре). Кроме того, Молодой Человек на пиру, раздражающий Вальсингама своими вульгарными шутками, оказывается в оригинале ирландцем; он постоянно оскорбляет священника и религию вообще. В этих нападках воинствующего атеиста на „церковных шарлатанов“, „фигляров“, „святош“ и „вралей со стихарями“ — то ли реформаторская ненависть автора к католичеству, то ли авторская ненависть к прототипам своего персонажа — ирландца. „Had yon old dotard staid but a little longer, I had read him a lecture on the Christian's outworn creed“. — „Thou in thy heart hast said there is no God, yet knowest thyself — a liar“. („Если б этот старый маразматик задержался ненадолго, я б зачитал ему лекцию насчет устаревшего христианского ученья“. — „Ты в сердце своем произнес: Бога нет, — но знаешь сам, что ты — лжец“.) Вслед за этим обменом репликами Председатель пира Эдвард Вальсингам вызывает наглеца на дуэль и убивает. (Пушкин убивает Дантеса?) Перед сценой дуэли он ищет утешения на груди у Мери, обмениваясь с ней такими приблизительно мыслями: „I swear to love thee… as a man sunk in utter wretchedness may cherish for a daughter of despair… In the breast even of this prostitute (why should I fear that word of three unmeaning syllables?)“ („Клянусь в любви к тебе… как человек, дошедший до последней черты, польщен вниманьем падшего создания… В душе даже этой проститутки (чего мне бояться слова из нескольких бессмысленных слогов?)“) Мери отвечает ему: „All names are one to me. I often love the imprecations of brutality, because, with vain contrition for my sins, I feel that I deserve them all“ („Все имена для меня едины. Мне даже нравятся эти грубые нарекания, поскольку, в тщетных муках совести из-за моих грехов, я чувствую, что заслужила еще и не то)“, и так далее и тому подобная достоевщина в предсказуемом садо-мазохистском замесе крови, религии и проституции — ну прямо со страниц „Преступления и наказания“ или „Идиота“. Все это выясняется в последней, четвертой части четвертой сцены первого действия. У Пушкина эта часть опущена. Пушкина религия не интересует как таковая. Бог есть. Но умирать от этого не легче. Пушкина занимает скорее эстетика преодоления страха смерти».
Решительный поворот в их отношениях наступил тогда, когда, по инициативе Виктора, они, в поисках спиртного, уселись в такси.
В эту августовскую ночь город Лондон, остывающий после знойного дня, врывающийся декадансом огней и запахов в открытое окно такси, был великолепен. С высот Гринвичского холма собесовские комплексы многоэтажек светились окнами, как гигантские тлеющие костры. В этих вспышках было нечто тревожное; казалось, сейчас заскулят пожарные и полицейские сирены — и они действительно гудели, но не из-за надвигающейся мировой катастрофы, мора, язвы и глада; они лишь спешили разобраться в клубке жизней, слипшихся вместе в эту потную и роскошную буддийскую ночь. Сладковатый сквознячок, исходящий от неубранных помойных мешков, мешался с одеколоном поздних роз и теплой пыли — а надо всем этим витал дух выжженной солнцем травы, сена, сеновала. Лондонское такси — черный и просторный, как королевская карета, «остин», — не жужжал и не шуршал шинами, как современные шикарные авто, — дизельный мотор рокотал по старинке дорсетским выговором. Между провалами крупноблочных башен возникала вдруг, с неожиданностью фотовспышки перед лицом кинозвезды, освещенная вывеска паба — с гербом пивоварни, раскачивающимся, как флаг иностранного посольства, на ветру.
«Главное, как я понял, не попасть обратно в Гринвич», — сказал поднаторевший в местной географии Карваланов. «А то мы, западные люди, окажемся опять на Востоке».
«А то и в Советском Союзе, если таксист будет гнать с такой скоростью», — сказал Феликс.
«Главное, оказаться в винном магазине. Таков был план?» — напомнила Сильва.
