Небывалый небесный фейерверк молва приписала к числу устрашающих сверхъестественных знамений конца света, как и необъяснимое потепление накануне зимы. На самом деле северяне таким потрясающим сердца и души способом поддерживали связь между отрядами и королевским дворцом. Общались они так, видите ли. Расшифровать их выставленные на всеобщее обозрение послания никто не мог, кроме ласхов.
Мне удавалось уловить только крохи в вечереющем небе.
— Видишь, Эльдер? Там, кажется, опять мелькнула радужная молния. Переведи сообщение с прекрасного на человеческий!
Мой горемычный друг, не перестававший ворчать за помятое в междоусобный драке крыло (то же самое, пострадавшее вторично), даже головы не повернул!
— Ваше наблюдательное высочество, мне неизвестны такие человеческие слова, которыми я мог бы передать суть этого сиятельного ругательства. Принц Игинир всегда отличался особо изощренными оборотами визуальной речи.
Вот так живешь, любуешься природными явлениями, а они, может, в этот момент кого-то куда-то посылают… сиятельными ругательствами.
Роберт, краем уха уловивший наш разговор, хохотнул, прервав тоскливый доклад свеженазначенного канцлера — старого герцога фьерр Холле.
— Что, опять Рамасха в тине искупался?
— Примерно так, великолепный сир, — кивнул ласх. — В более густой субстанции. Оттепель, вот и вытаяло… Если бы вы, ваше непреклонное величество, не потребовали разжигать костры по пути отрядов, им не пришлось бы спускаться на землю.
Эльдер осмелился наворчать даже на короля! Роберт сделал вид, что не заметил дерзости. Иначе остался бы без толмача. Нахальный дракончик прекрасно это понимал.
— Они поворачивают к северо-западу, — сообщил он извиняющимся тоном. — Вот-вот дождь начнется, укрыться негде, а им не хочется тратить силы на превращение мокрых осадков в твердые.
Король, сделав отметку на лежавшей перед ним карте, испещренной красными крестами — уже осмотренные ласхами территории, — вздохнул:
— Подумать только, я сам позволяю лазутчикам иностранной державы осматривать каждую кочку в моей стране!
И помрачнел, вспомнив, вероятно, что дозволял фаворитам, оказавшимся предателями инсеям, куда большее.
— Эльдер, неужели все эти сведения содержались в том коротеньком мелькании? — мучил меня вопрос. — И как ты его прочитал, если на небо даже не глянул? Или у тебя еще парочка глаз на затылке?
— Вы пропустили еще пяток сполохов, ваше проницательное высочество. А глаза у меня, вы правы, не только эти, видимые внешне, — он коснулся кончиками крыльев покрытых серебристой изморозью век. — Есть еще внутренний взор, и он видит дальше и глубже. Самое страшное для ласхов — одиночество. На моей родине слишком долгие ночи, глубокие снега и дальние расстояния, вот мы и приспособились к тяготам, научились небесным начертаниям, чтобы не чувствовать себя одинокими, куда бы нас ни занесло. Мы увидим предназначенное нам послание даже сквозь буран и плотный покров туч — ведь оно начертано сердцем под самыми звездами.
Удивительные существа.
— А если оно предназначено другому? — допытывалась я.
— Можем увидеть, но не сможем понять. Существуют особые ключи… Мне сложно объяснить это не сведущему в наших обычаях…
— Ключи можно подобрать! — вдохновилась я.
— Увы, мой коварный принц, — смешливо прищурился Эльдер. — Сие невозможно, как не подделать духовную нить, связующую ученика и наставника, или… — спохватившись, он захлопнул пасть, обмотав ее крылом для верности, как тряпочкой, но выразительно покосился на короля, опять углубившегося с канцлером в какие-то расчеты.
Я ошибалась. В этом мире невозможно сохранить ни одной тайны!
Роберт грозно привстал с кресла, опершись на подлокотники, и Эльдера как слизнуло: вот только что он был, а вот уже вместо драконьей морды, громоздившейся на массивном подоконнике распахнутого окна, мерцает крохотная снежинка, слетевшая с кончика хвоста улепетывавшего ласха.
Его величество опустился на сиденье и кивком дозволил канцлеру продолжить чтение вороха бумаг. Бедный старик в присутствии Эльдера держался поближе к камину, но уже покрылся гусиными мурашками от холода: королю морозы нипочем, а несчастные придворные тайно мечтали являться на аудиенцию к будущему зятю северного императора закутанными в шубы.
Меня же всю неделю лихорадило, бросая из огня да в полымя. Потому мои записи о событиях тех дней так отрывочны и сумбурны.
Облегчение наступало по вечерам: отправив меня на закате в убежище и нагрузив заданием, король не появлялся до глубокой ночи. Монарх воспользовался-таки моими лингвистическими познаниями, приказав перевести торговые договоры с шаунами, словно я тут не принц, а толмач гильдии торговцев.
Это нудное занятие не давало сойти с ума, но еще в первый вечер, разобрав стопку документов, я разыскала чистую бумагу, обмакнула перо в багровые, как кровь, чернила (любимый цвет короля, как же) и написала рунами на языке айров: «Мой светлый лорд Дигеро фьерр Этьер». Зачеркнула. «Здравствуй, Диго». Зачеркнула.
У меня есть год, чтобы все объяснить, рассказать правду. Но нужна ли она?
