По-видимому, Оливье успешно справился со своей первой серьезной нагрузкой — хорошо подходившей ему ролью молодого, пылко влюбленного фермера Ричарда Коукера, — так как, вернувшись в Бирмингем, получил приглашение остаться в труппе до конца, зимнего сезона на амплуа молодого героя. Он знал, что это блестящая возможность, открывающая путь на юг, ибо Джексон управлял теперь тремя лондонскими театрами. Однако даже теперь, великолепно понимая, как ему повезло, он не смог обуздать пристрастие к клоунаде, поставившее под угрозу все его будущее. В Бирмингеме он дебютировал в новой одноактной комедии И. Филпоттса “Предмет для разговора”, открывавшей вечер. Соорудив себе гитлеровскую прическу и усики, Оливье играл аристократа с моноклем в глазу, приглашенного в загородный особняк, куда вламывается грабитель. ”Вы кто?” — спрашивает этот последний. “Консерваторы”, — должен был надменно ответить Оливье. Однако это показалось ему недостаточно смешным, и на последнем спектакле он изменил реплику: “Мы франкмасоны, завсегдатаи пивных”. С его точки зрения, текст таким образом заметно выиграл, что подтверждала и реакция публики. Однако постановщик У. Дж. Фэй держался иного мнения. Речь шла о принципе и о дисциплине, и едва ли не впервые этот маленький мягкий ирландец был вне себя. Оливье признавал потом, что показал себя “безмозглым идиотом” и мог с легкостью очутиться на улице, не сжалься над ним сам Джексон.
Оливье повезло — на положении так называемого молодого героя он уже к двадцати годам переиграл множество самых разнообразных ролей. Среди них были шумный Тони Лампкин в “Ночи ошибок”, чеховский дядя Ваня, Джек Бартвик в “Серебряной коробке” и Пароль в шекспировской комедии “Конец — делу венец”, который в его трактовке оказался любезным и элегантным молодым человеком, а постановка в целом заслужила благосклонный отзыв Бернарда Шоу.
Говоря об Оливье тех давних бирмингемских дней, сэр Седрик Хардвик утверждал, что в этом шумном и недостаточно тонком исполнителе он “чувствовал будущего великого актера". Эйлин Белдон, многократно игравшая рядом с Оливье, тоже отмечала в нем отсутствие глубины. Полвека спустя она хорошо помнила диалог, которым они обменялись по окончании спектакля, когда его участники прощались друг с другом. «“Благодарю Вас за прекрасную игру, мисс Белдон, — церемонно произнес он. — Очень надеюсь, что мы еще поработаем вместе”. А я огрызнулась в ответ: “Очень надеюсь, что нет”».
Актриса Джейн Уэлш в то время также была партнершей Оливье. «Ларри играл моего необычайно злобного и жестокого дядю, избивавшего меня и подверженного диким приступам гнева. Оливье проявлял чудеса изобретательности и однажды сказал мне на репетиции: ”В этой сцене я хочу в ярости броситься на стол”. И он так и сделал, произведя невероятный эффект. Никому другому подобное и в голову не могло прийти. Ни один режиссер не предложил бы актеру лицом вниз плашмя бросаться на стол. Помню, что выглядел он тогда довольно неопрятно. Волосы у него стояли дыбом. Но однажды вечером, посмотрев фильм по ”Бо Жесту”, он явился ко мне в гримерную с прической a la Рональд Колмен и маленькими нарисованными усиками. Он заявил, что будет играть в ”Бо Жесте”, когда мы попадем в Лондон. Это было настоящим пророчеством. К тому времени уже проявились бесспорные признаки его блестящей одаренности, исключительной даже для нашей довольно сильной труппы, включавшей, например, Меллвила Купера. Ларри казался мне очень милым, обаятельным и забавным человеком».
В следующем месяце Оливье сыграл менее значительную роль — молодого американца в ”Арифмометре”, довольно туманной экспрессионистской драме Элмера Райса. На бирмингемский вкус она была чересчур модернистской. Однако Оливье запомнил ее хорошо: именно “Арифмометр” помог ему вернуться на лондонскую сцену.
***
Еще не написанная Колом Портером пьеса ”Все сойдет” идеально подошла бы лондонскому театру в 1927-1928 годах. Этот сезон был необычайно многолик, и единая мода не господствовала над множеством музыкальных постановок: брат и сестра Астеры танцевали в “Леди, будьте доброй”, Джек Бьюкенен и Бинни Хейл отплясывали "Солнышко", везде звучали мелодии “Песни пустыни”, “Короля бродяг”, “Подружки” и “О’кей”. Тогда же появилось несколько заметных пьес: “Желтые пески” “С одобрения” Лонсдейла, “Письмо” С. Моэма, “Верная нимфа”, досконально воспроизведенная Бэзилом Дином с Эдной Бест и Коуардом, а позднее Гилгудом. На этом фоне выделялся только один подлинный шедевр — ”Плуг и звезды” О’Кейси. Как заметил один критик, ”похоже, что все или несется по течению, или зависит от причуд и капризов отдельных магнатов и их способностей к выгодным сделкам”.
