"Вероятно, — продолжал Оливье, — это происходит потому, что они, по существу, не знают, чего хотят от жизни, и воспринимают любую маленькую радость как вершину счастья. Мне не удается идти этим путем. Я всегда анализирую происходящее так пристально, что мысль о конечном результате почти убивает непосредственное удовольствие. Я хочу управлять обстоятельствами, а не подчиняться им”.
Так рассуждает этот молодой человек, хотя причина столь мрачного взгляда на мир совершенно непонятна. Он уже сделал карьеру, которой его ровесники могут только позавидовать. Я сказала ему об этом, но он не желает слушать слова утешения: “Внешне все выглядит прекрасно, но за ничтожными исключениями я играл только нелюбимые роли. Они не всегда давались тяжело, но мне не нравились герои, которых я должен был изображать. Я ненавижу и мою теперешнюю роль”.
Он произнес это с особым ударением, неожиданно умолк и затем объяснил: “Я не хочу сказать, что не люблю играть Принна, но сам этот персонаж кажется мне отвратительным. Обычно зрители не делают разницы между актером и его ролью, но я надеюсь, что в Манчестере дело обстоит по-другому. Очень не хочется, чтобы здесь думали, будто я таков, каким предстаю на сцене”.
Несмотря на все, что Лоренс Оливье поведал мне о своих неудачах, я все же не могу увидеть в нем самого невезучего человека на театре… Недалеко то время, когда он найдет желанную роль и тогда действительно станет яркой звездой на театральном небосклоне».
Во всяком случае, благодаря “Частной жизни” театр повернулся к Оливье своей роскошной и чарующей стороной и впервые дал вкусить настоящий сенсационный успех. Вест-эндская премьера, совпадавшая с открытием нового ”Феникс-тиэтр", стала событием года, сверкающим великосветским приемом, где избранное общество в диадемах и смокингах платило сумасшедшие деньги за приправленные шампанским коктейли, которые пенилась от изысканности и остроумия элиты. Однако в море пылких рецензий Оливье и его партнерше Адриенне Аллен было отведено, как они и предвидели, самое скромное место. Коуард, обративший на это внимание, впоследствии писал: “Адриенна, сделавшая Сибил чуть утомительной, великолепно передавала ее индивидуальность — может быть, наделила ее индивидуальностью даже в большей мере, чем предполагала роль. Ларри вложил в своего Виктора столько решимости и личного обаяния, что сделал эту деревянную фигуру вполне правдоподобной. Я нередко чувствовал угрызения совести, наблюдая, с каким благородством они работают над явно второстепенными ролями”.
Каждый вечер, а по четвергам и субботам и утром, Оливье играл Виктора, а днем изображал еше одного сухаря — главного героя в экранизации комедии Эдгара Миддлтона “Жена Потифара”, снискавшей репутацию сексуальной драмы. В ней действовала аристократка (Нора Суинберн), которая, устав от прозаического мужа, затевает интригу со своим красавцем-шофером, всячески его соблазняет и затем, встретив полное равнодушие, обвиняет в попытке насилия. В роли невозмутимого шофера Оливье заслужил сдержанные похвалы. Примечательно, что часть критиков ругала картину за аморальность и дурной вкус, но в Англии тридцатых годов неодобрение консерваторов еще не влекло за собой, как сегодня, кассовый успех.
Между тем дуэт Элиота и Аманды соблазнял зрителей театра “Феникс” исключительно успешно, и “Частная жизнь” могла бы еше месяцев шесть, если не дольше, делать полные сборы. Однако Коуард взял себе за правило никогда не играть один спектакль более полугода, причем поделенного между Лондоном и Нью-Йорком. Поэтому через три месяца сенсационную постановку увезли на Бродвей; решение это было воспринято как предельно неразумное и сулящее автору близкую катастрофу. Манчестерский этап казался теперь Оливье бесконечно далеким, и если он все еше подчинялся воле обстоятельств, то сами обстоятельства в основном складывались так, как ему хотелось. Он возвращался на Бродвей участником нашумевшего спектакля, названного “единственным в своем роде театральным чудом”. Кроме того, он возвращался вместе с женой: Джилл Эсмонд передали роль Сибил Чейз.
Так неожиданно завершался год, казавшийся потерянным для его театральной жизни. Сколько раз Оливье испытал разочарование после провала пьес, где он играл приятных ему персонажей. А сейчас роль, которую он ни в грош не ставил, оказала на всю его карьеру глубокое и продолжительное влияние. “Частная жизнь” открыла ему дорогу в Нью-Йорк в тот самый момент, когда ажиотаж вокруг звукового кино заставил голливудских искателей талантов вылавливать на Бродвее актеров, умевших хорошо говорить. Кроме того, по словам Оливье, ему бесконечно много дал опыт полугодового общения с Коуардом:
“Ноэль, по-моему, был первым человеком, который взялся за меня и заставил думать. Он указывал мне, когда я говорю глупости, чего до сих пор не делал никто. Он приучил меня читать — я вообще ничего не читал. Ноэль оказал на меня огромное влияние”.
