«Ступил на тропу — иди по ней до конца; взялся за дело — не оставляй его на полпути; посадил дерево — вырасти его сам». К такому выводу приходит герой повести ингушского писателя А. Мальсагова «Лорс рисует афишу».Эта мысль кажется простой, очевидной и обязательной для каждого. Но чтобы следовать ей, надо дойти до нее самому и самому убедиться в необходимости такого подхода к жизни.Автор имеет в виду тропу самую трудную — горную. На ней много препятствий и неожиданностей, и так просто — повернуть назад. Но тропа эта привела Лорса вверх, к пониманию человека и смысла труда — для людей. Конца этой тропе нет, и как много дает она не свернувшему с нее.В занимательных эпизодах и лирических отступлениях предстанет перед читателем характер молодого героя повести — человека деятельного и задиристого, веселого и вдумчивого.
День в редакции начался с гомерического хохота. Смех катился из кабинета в кабинет, из одного конца коридора в другой. Он вспыхивал везде, куда вихрем залетал разносчик сегодняшнего веселья Аркадий Цвигун, молодой разъездной корреспондент, по его собственному утверждению широко известный ста тысячам читателей под псевдонимом «Арк. Цвиг». Подбегая к каждому, он совал свежий номер газеты с обведенным абзацем и спрашивал:
— Чем надо откармливать кур, старик? Ну? Читай!
Глаза читающего уже начинали от изумления широко раскрываться, а Цвиг все-таки спешил объяснить:
— Утиным мясом!
— Ха-ха-ха! О-о-о! Вот это «ляпа»! Кто автор? Лорс?!
— Лорс!
Захлебываясь смехом первооткрывателя ошибки Арк. Цвиг мчался в следующий кабинет.
Ошибка случилась в хлесткой корреспонденции, полной гражданского гнева против руководителей одной из колхозных птицеферм. Называлась корреспонденция «Курам на смех», и в ней юный внештатный сотрудник редакции Лорс беспощадно разоблачал: «А на самом деле привесы птицы резко снизились на ферме еще и потому, что здесь перестали давать курам утиное мясо».
Вместо «утильное» (бросовое, негодное, употребляемое только в корм птице) — «утиное»… Хохот катился дальше вместе с Цвигуном. Даже бывалые газетчики не могли удержаться от усмешки.
Разумеется, никто не удивился, что такая очевидная ошибка проскочила. Нередко на газетную полосу прорывается как раз самая очевидная несуразность. Заколдованной невидимкой она проскакивает через все фильтры: мимо машинистки и литсотрудника, заведующего отделом и ответственного секретаря, корректора, дежурного по номеру и редактора. И первым обнаружить ее чаще всего удается кому-нибудь из тех подписчиков, которые старательно читают газету от корки до корки и тут же спешат оповестить редакцию по телефону: «А у вас сегодня на второй странице…»
Что касается данной редакции, то здесь первооткрывателем обычно оказывался Цвигун. У него был поразительный нюх, он обнаруживал ошибку в готовой газете (разумеется, не в своей корреспонденции, а в чужой) молниеносно, как бы по запаху. И сразу спешил раззвонить об этом по всей редакции.
Сам виновник ошибки, Лорс, еще ничего не знал о своей беде. Прибежав в редакцию чуть свет, чтобы увидеть свежую газету, он лежал в старинном кресле, словно на плавном облаке славы и грез. Лорс в блаженстве читал и перечитывал знакомый наизусть текст, любовался собственной подписью. Он отрывался только для того, чтобы обвести гордым взглядом свой просторный, уютный «кабинет». Трибуна, обтянутая жухлым бархатом. Пианино. Шаткий столик. В углу свалены фотостенды. И хотя стекла окон мутные, а двор редакции перед самым окном уставлен рулонами бумаги и железными бочками с типографской краской, утренний свет все же прорывается в помещение.
Вот здесь, на сцене красного уголка редакции, и рождалась корреспонденция «Курам на смех»… Печатал ее Лорс вот на этой пишущей машинке с полустершимся шрифтом и золотистой маркой «Ундервуд». Персональный «Ундервуд»! Похожий на старинный комод, он отдан машинистками Лорсу насовсем. Лорс безотказно помогает машинисткам перенести тяжелую красавицу «Олимпию», когда редакционное начальство захочет диктовать статью в кабинете. Если привозят писчую бумагу, Лорс тотчас выскакивает через окошко во двор и носит тяжелые кипы на второй этаж, в машинописное бюро.
Цвигун ругает за это Лорса: «Твои благородные субботники в пользу машбюро чреваты для престижа газеты. Вдруг зайдет солидный автор, увидит тебя за таким «творческим» занятием? А назавтра — твоя статья в газете! Кто писал? Редакционный грузчик! Хорошо, что никто тебя еще не знает…» Машинистки обзывают Цвигуна за такие поучения аристократом, а Лорса учат печатать профессиональным способом: не двумя пальцами, а всеми десятью.
Правда, корреспонденцию «Курам на смех» Лорс печатал пока еще двумя пальцами. И все равно она получилась прекрасная. Целых сто тридцать шесть строк! Крупный заголовок. Рядом с подписью — «наш внештатный корр.».
Кто знает, вдруг сам редактор на летучке скажет: хватит вам держать этого парня на спортивной и культурной хронике, почаще давайте ему серьезные задания по главным отделам! Пожалуй, после такой корреспонденции и в штат могут взять…
Интересно, читают ли газету ребята, с которыми он играет на стадионе в волейбол? Конечно, девушка Эля, с которой он познакомился в библиотеке, прочтет! Она уверяла, что угадывает заметочки Лорса, даже безымянные, по стилю. Уж вечером-то в шахматном клубе кто-нибудь непременно спросит Лорса: «Не ваша ли статья сегодня в газете?»
А дядя… Как будет удивлен дядя! Каждый раз при виде заметки Лорса он недоверчиво спрашивает: «Твоя?!» И сердито хлопает по газете тыльной стороной ладони: «Почему же они, черти, фамилию не всегда ставят! Одной строчки им жалко, что ли?»
