– Малые нейролептики. Корректируют поведение. Но вообще это не лечится.
– Почему?
– Метафизическая интоксикация.
Месяцев тронул машину. Увидел себя возле своего старого дома. Сработал стереотип. Он слишком долго возвращался к этому дому из любой точки земного шара.
У подъезда стояла Аня.
– Ты пришла или уходишь? – спросил Месяцев.
– Ухожу. Я привозила им картошку.
Раньше картошка была на Месяцеве. Он привозил с базара мешок и ставил на балконе. Хватало на два месяца.
– А почему ты? – удивился Месяцев.
– Потому что больше некому.
– А Юра на что?
Аня не ответила. Наступило тяжелое молчание.
– Ты плохо выглядишь, – заметила Аня. – А должен выглядеть хорошо.
– Почему? – не понял Месяцев.
– Потому что Алик болен. Мы все должны жить долго, чтобы быть с ним.
– Это не болезнь, – упрямо сказал Месяцев. – Просто выплескивается яркая личность.
Если признать, что Алик болен, значит, он не имеет права на личное счастье. Нельзя быть лично счастливым, когда твоему сыну на лоб ставят клеймо. Но он любил. И был любим. В чем его вина?
Месяцев молчал и смотрел в землю. Аня тоже молчала.
– Никто не хочет понять, – горько сказал Месяцев.
– Не хочет, – подтвердила дочь.
– У тебя вся жизнь впереди…
– Но какая жизнь у меня впереди? – Аня подняла голову, и он увидел ее глаза, хрустальные от подступивших слез. – Какая жизнь у меня? У мамы? У бабушки? У Алика? Какой пример ты подаешь Юре? И что скажут Юрины родители? Ты подумал?
– О Юриных родителях? – удивился Месяцев.
Аня повернулась и пошла.
Под ногами лежал бежевый снег с грязью. На Ане были модные, но легкие ботинки, непригодные к этому времени года. А он ничего ей не привез, хотя видел в обувном магазине. Видел, но торопился. Аня шла, слегка клонясь в сторону. У нее была такая походка. Она клонилась от походки, от погоды и от ветра, который гулял внутри ее.
Месяцев не мог себе представить, что придется платить такую цену за близость с Люлей. Он наивно полагал: все останется как есть, только прибавится Люля. Но вдруг стало рушиться пространство, как от взрывной волны… Волна вырвала стену дома, и он существовал в комнате на шестнадцатом этаже, где стоит рояль и нет стены. Вместо стены – небо, пустота, ужас.
Месяцев лежал на диване и смотрел в потолок.
– Значит, так: или Достоевский, или Ницше, – спокойно сказала Люля.
Месяцев ничего не понял.
– Достоевский носился со слезой ребенка, а Ницше считал, что в борьбе побеждает сильнейший. Как в спорте. А проигравший должен отойти в сторону.
Месяцев вспомнил выражение Петры: «на мусор». Значит, на мусор должны пойти Ирина, Аня и Алик.
– Если ты будешь ходить к ним, сочувствовать, то принесешь им большее зло. Ты дашь им надежду, которая никогда не сбудется. Надо крепко хлопнуть дверью.
– А если в двери рука, нога?
– Значит, по ноге и по руке.
– И по Алику, – добавил Месяцев.
– Я ни на чем не настаиваю. Можешь хлопнуть моей дверью. По мне.
– А ты?
– Я приму твой выбор.
– И ты готова меня отпустить?
– Конечно. Мы встретились в середине жизни. Приходится считаться.
– Ты найдешь себе другого? Ты опять поедешь в санаторий и отдашься на снегу?
– Как получится, – сказала Люля. – Можно в парадном. На батарее.
Она подошла к окну и легко уселась на подоконник. Ревность ожгла Месяцева. Он поднялся и пошел к Люле, не понимая зачем.
– Не выдави стекло, – сказала Люля. – Выпадем.
Он мог выпасть и лететь, держа ее в объятьях. И даже ахнуться об землю он согласен, но только вместе, чтобы в последнее мгновение ощутить ее тепло.
Муза Савельева решила сменить тактику ожидания на тактику психологического давления. Друзья и знакомые должны открыто выражать свой протест. При встрече – не здороваться и не подавать руки. А по возможности – устремлять гневный, негодующий взор. Как в опере. Человек-укор. Игорь должен понять, что его круг восстал против измены. Ему станет стыдно, и он вернется.
– Он не вернется, – обреченно сказала Ирина. – Он меня любил тридцать лет. Теперь там будет любить тридцать лет. Он так устроен. Это его цикл.
– У тебя пораженческие настроения, – пугалась Муза. – Ни в коем случае нельзя сдаваться. Надо сопротивляться.
Но в схеме сопротивления возникли трудности. Никто не захотел выражать Месяцеву протест. Поговорить за глаза – сколько угодно, но устремлять гневный взор… Идеи Музы казались архаичными, как арфа. Инструмент богов.
Еле удалось уговорить Льва Борисовича. Он согласился встать возле памятника Чайковскому перед началом концерта.
Погода была плохая. Лев Борисович натянул поглубже ушанку, поднял воротник и не заметил, как подъехала машина Месяцева.
– Лева! – окликнул Месяцев.
Никакого укора не получилось. Лев Борисович смущенно приблизился и увидел женщину. Лицо – в мехах. Над мехами – глаза. Гордая красавица, как шахиня Сорейя, которая потрясла мир в шестидесятые годы. Льву Борисовичу тогда было тридцать лет. А сейчас шестьдесят три. «Шахиня» смотрела на него, и он вдруг увидел себя ее глазами – замерзшего, жалкого, бедного никчемушника.
– Ты что здесь делаешь? – спросил Месяцев.
– Соня послала, – сознался Лев Борисович.
– Зачем?
– Ее Ирина попросила, – выдал Лев Борисович.
– Зачем?
