Татьяна позвонила в скорую. Отозвались довольно быстро. У дежурной был плоский жестяной голос.
Татьяна назвала причину вызова, адрес и свое имя.
– Вы та самая Татьяна Соколова? – удивилась дежурная, и ее голос перестал быть жестяным.
– Та самая, – подтвердила Татьяна.
– Сейчас приедем, – пообещала дежурная. – Ждите.
Вестибюль больницы оказался просторным, с мраморными полами, высокими потолками. Похоже, больницу строили в прош-лом веке. Сейчас так не строят. Современное строительство – минимум затрат.
Одновременно с Татьяной в вестибюль ввезли на железной коляске подломанного бродягу. Он где-то упал и сломал ключицу. Бродяга был в грязной куртке, с волосами, слипшимися от грязи, и казалось, что по его лицу ползут вши.
На Татьяне тоже была довольно грязная куртка – дачная рабочая одежда. Она убирала в ней территорию и жгла костер. На первый, поверхностный взгляд они с бродяжкой не особенно отличались друг от друга. Этакая опустившаяся парочка.
У бродяги была хрустальная мечта: остаться в больнице хотя бы на неделю, поспать на простынях, поесть по утрам горячую кашку. У Татьяны была противоположная мечта: наложить гипс и уехать из больницы как можно быстрее, в эту же ночь.
Вышла женщина-врач – сонная и раздраженная.
– Поспать не дают, – с легкой ненавистью сообщила она. – Везите на рентген…
Последние слова относились к медсестре.
Рентгеновский кабинет оказался закрыт. В него долго стучали, как в амбар, поскольку дверь была обита железом. Но так и не достучались. Кто-то куда-то ушел. Пришлось ехать в другой рентгеновский кабинет, в конец длинного коридора. Медсестра везла Татьяну, глядя перед собой светло-голубыми прозрачными глазами. Медсестра обладала внешностью фотомодели, но почему-то работала в травматологии. Имела место явная несправедливость, и Татьяна чувствовала себя виноватой.
Врач стала делать рентген. Уложила ногу. Татьяна чувствовала себя виноватой перед врачом за то, что не дала ей спать. Она была виновата во всем, и выражение лица у нее сформировалось зависимое, как у нищенки.
Врач сделала снимок, увидела перелом, и смещение, и разрыв связки, и все, что нужно. Вернее, не нужно, но было.
Врач стояла и раздумывала: смещение не особенно большое – и так срастется. В крайнем случае будет хромать.
– Сколько вам лет? – спросила врач.
– Пятьдесят, – ответила Татьяна.
Средняя продолжительность жизни – семьдесят пять лет. Значит, еще двадцать пять лет.
– Ваша профессия? – спросила врач.
– Актриса.
«Так… – подумала врач. – Актеры – народ эмоциональный. Лучше не связываться. Бабка из деревни – другое дело: уедет себе и будет там хромать покорно».
Врач решила отодвинуть себя от греха подальше, оставить Татьяну в больнице. Она села и стала писать историю болезни.
Татьяна достала деньги. У нее были только крупные купюры. Сдачи ведь не попросишь. Она протянула сонной и злобной врачихе убедительную хрустящую бумажку. Врачиха тут же проснулась и с удивлением посмотрела на денежный знак.
– Зачем? – удивилась она человеческим голосом.
– Иначе не заживет, – объяснила Татьяна.
Врачиха смотрела и моргала. Стеснялась. Боролась с искушением.
– Берите… – подбодрила Татьяна.
– Спасибо, – растерянно проговорила врач. – Как много…
Татьяна вздохнула и снова почувствовала себя виноватой за свое государство, которое держит врачей в нищете. Государство хамит и не стесняется. Татьяна успела заметить за свои пятьдесят лет, что государству стыдно не бывает. Оно потопит на теплоходе, завалит в шахте и не покраснеет. Не извинится. А даже если извинится, что изменится?
– Сейчас вас положат в бокс, – сказала врач. – А завтра переведут в отделение.
Татьяна проснулась рано, непонятно во сколько. За окном колыхалась серо-фиолетовая мгла. Окно было разбито, заделано фанерой. Оттуда тянуло холодом. Татьяна надела лыжную шапку. Она лежала на простынях под одеялом – в куртке, лыжных штанах, а теперь еще и в шапке. В чем приехала, в том и легла.
В боксе стояли еще две кровати. На них спали еще две подломанные женщины.
Татьяна заплакала – первый раз, через шесть часов после случившегося. Должно быть, в первые минуты природа отключает блок паники. А через шесть часов включает, чтобы человек все осознал и включился в борьбу.
Нога болела умеренно. Татьяна плакала не от боли, а от чего-то другого. Скорее всего, от несправедливости со стороны судьбы. Мало того что ушла молодость, яркость и любовь. Мало того что впереди трагедия старости. Так еще и нога, резкое ухудшение качества жизни и неопределенное будущее.
За какие грехи? Грехи, конечно, были… Но другие грешат серьезнее и ничего за это не платят.
Татьяна лежала на спине. Слезы шли к ушам. И так продолжалось долго, до тех пор, пока в палату не вошла пожилая женщина-врач. Скорее всего, она давно уже была на пенсии и подрабатывала на полставки.
