20-е годы прошлого века. В Москве происходит серия жестоких убийств. Следователи МУРа сбились с ног в поисках преступника. Выйти на его след помог случай. Опознаватели заметили, что все жертвы связаны узлами, которыми пользуются лишь извозчики или торговцы лошадьми. На лошадином базаре сыщикам удалось найти человека, видевшего, как маньяк общался с одной из жертв. Оперативники разрабатывают новую версию, еще не предполагая, что появившаяся зацепка выведет их на страшный «семейный подряд», руководит которым бывший служащий НКВД…
На конном рынке в Замоскворечье народу было немного: не те нынче настали времена, чтобы на лошадиных базарах яблоку негде было упасть. А ведь еще недавно на Конной площади было и пешему не протолкнуться. А сейчас — знай погоняй повозку без брани и скандала! Подъезжали барышники всех мастей, конокрады едва ли не со всех волостей России, крутились цыгане, знающие толк в лошадях; крестьяне подмосковных сел, мещане, решившиеся открыть свое дело, немало было заводчиков и купцов, собирающихся завести собственный выезд, цивильные и военные «их благородия» вплоть до генеральских чинов… А уж лошадок тут всяких выставляли — просто глазоньки разбегались! Упряжные, ломовые, скаковые лошади вороной, гнедой, серой, рыжей мастей. А то и пегие, соловые, булановые, чубарые и — язык сломаешь — изабелловые; ахалтекинской породы, которой, сказывают, аж пять тысяч лет, ежели не более! Окрас этот немногим темнее топленого молока и достаточно редкий, переливчатый, чисто ангельский, ну просто загляденье! А если еще глаз у лошади голубой или янтарный, так это, как есть, царская порода. И цена ей тоже, надо признать, устанавливалась царская. Но ныне лошадок немного, выбор скуден, а все потому, что животину нужно кормить, а на какие шиши, спрашивается, ежели пуд овса немалые тыщи стоит. Так что его четырехлетняя гнедая Авоська, почитай, лучшая будет на всем базаре! А на такую покупатели всегда отыщутся, невзирая на тяжкие времена…
Василий Иванович Комаров усмехнулся, оглядывая двух соседних тощих лошадок — кости да шкура, — норовящих все прилечь да и околеть прямо тут, у хозяйских ног. Ежели их откормить, то лошадки, возможно, и будут справными пристяжными. Только вот вопрос: где взять фуражное зерно и на какие шиши, ежели самому хавать нечего? Видно, держать лошадей хозяину стало невмочь, вот он и решил их продать и выручить за них хоть какие-нибудь деньги на собственный прокорм. Ага, он, оказывается, еще и сбрую продает. Или все-таки меняет? Пойти спросить, что ль, пока покупатель не подошел?
— Почем сбрую торгуешь, хозяин?
— За два мешка картошки отдам, — последовал быстрый ответ.
Комаров кивнул, пошел дальше. Цена показалась высокой.
— Ну, хошь, за полтора отдам, — послышалось ему вслед. Но он не обернулся. Не тот торг, чтобы шеей вертеть.
Какое-то время Василий Иванович постоял у древнего ломового мерина, видно, прожившего не только свою жизнь, но и доживавшего чужую, почти со съеденными кривыми зубами, потрепал его ласково по холке. Малость взгрустнул, глядючи на печальное зрелище. Мерин стоял как изваяние, уставившись в одну точку. Все происходящее его ничуть не интересовало.
— Хорошая у тебя кобылка, — не без зависти произнес хозяин мерина, оглядывая лошадь Комарова.
— Да, хорошая, владимирских кровей. И пашпорт на нее имеется, все как полагается, — охотно согласился Комаров. — Не какая-то там краденая.
— Торгуешь кобылку-то? — поинтересовался хозяин мерина, мужичок лет сорока.
— Торгую, — доброжелательно ответил Комаров.
— Может, махнем? — повел подбородком на мерина мужичок. — Я тебе мерина свово отдам, да в придачу три фунта сахару прибавлю и крупы пшенной с полпудика.
— Ага, — криво усмехнулся Василий Иванович, и его доброжелательство мигом сошло на нет. — На хрена мне твой мерин сдался. Ему небось годков тридцать с гаком будет?
— Пошто это тридцать-то? Да еще с гаком? — обиделся за мерина его хозяин. — Что ты такое говоришь? Ему двенадцать годочков всего-то.
— Расска-азывай, — ехидно протянул Комаров и с усмешкой повторил: — Двенадцать годочков… Я, чай, в лошадях соображаю. Три десятка твоему мерину, не меньше. Его самое время на живодерню наладить, иначе не сегодня завтра по старости лет сам околеет.
— Это ты скорее околеешь, — в обиде огрызнулся мужичок.
Комаров на такой выпад никак не среагировал, только усмехнулся снова и демонстративно сплюнул.
— Торгуешь кобылку? — раздался вдруг за спиной чей-то голос.
Комаров повернулся и молча оглядел незаметно подошедшего мужика. Был он широк в кости и неопределенного возраста. Ему можно было дать лет сорок, уж слишком длинной и густой была его борода, а вот лицо гладкое, без единой морщины, каковое замечается только у молодых людей, и руки сильные, привыкшие к работе. Одет он был в чистую рубаху с суконной поддевкой, малость ношенную, но еще справную, на голове — картуз с лаковым козырьком. И сапоги… Мечта, а не сапоги: смазные, юфтяные и с набором. Таким сапогам сносу не будет до скончания века. Ежели на совзнаки считать, так тыщ восемьсот потянут, никак не меньше, а то и весь мильон.
— Ну, торгую, — неспешно и со значением ответил Комаров, продолжая изучать незнакомца и прикидывая: потянет ли цену?
— И почем? — последовал новый бесхитростный вопрос.
— Это смотря какими деньгами расплачиваться будешь, — осторожно ответил Василий Иванович, сообразив, что наклевывается покупатель, и повел свою кобылу в сторонку, подалее от чужих ушей. За ним двинулся и незнакомец.
