– Все зависит от женитьбы Эдварда… А Эдвард так упрям… Эта его длинная голова, совсем как у моего отца. Я все надеялась, что он забудет Генриетту и женится на какой-нибудь славной девушке. Но теперь вижу, что это безнадежно. Потом я думала, что связь Джона с Генриеттой быстро распадется. Мне казалось, что все интрижки Джона никогда не были продолжительными. Но он действительно
– Люси! Ты не… Что ты сделала, Люси?
Люси Энкейтлл снова поднялась с кресла, вынула из вазы два засохших цветка.
– Дорогой, – сказала она, – неужели ты можешь предположить хоть на мгновение, что я убила Джона Кристоу? У меня была эта глупая идея насчет несчастного случая. Но потом, знаешь, я вспомнила: мы ведь сами пригласили Джона Кристоу, он к нам не напрашивался. Нельзя же пригласить человека, а потом подстроить несчастный случай… Даже арабы крайне щепетильны в том, что касается гостеприимства. Так что, Генри, не беспокойся! Хорошо?
Она смотрела на него со своей неизменной очаровательной, любящей улыбкой.
– Я всегда беспокоюсь за тебя, Люси, – с нажимом сказал он.
– Не стоит, дорогой! Ты видишь, что все в общем-то к лучшему. Джона нет. Это мне напомнило, – раздумчиво проговорила Люси, вспоминая, – того человека в Бомбее[64], который был так ужасающе груб ко мне. Через три дня его переехал трамвай.
Она открыла стеклянную дверь на террасу и вышла в сад. Сэр Генри сидел неподвижно, наблюдая за тем, как высокая, стройная фигура удаляется вниз по тропинке. Он казался старым и усталым, а лицо выглядело как у человека, живущего в постоянном страхе.
На кухне заплаканная Дорис Эммотт совсем поникла под строгими упреками мистера Гаджена. Миссис Медуэй и мисс Симмонс исполняли роль хора[65] в греческой трагедии.
– Забегать вперед и делать скоропалительные заключения – так может поступать только неопытная девушка.
– Абсолютно верно, – поддержала миссис Медуэй.
– Если вы увидели меня с пистолетом в руке, правильно было подойти и сказать: «Мистер Гаджен, не будете ли вы так добры дать мне объяснение».
– Или вы могли бы подойти ко мне, – вставила миссис Медуэй. – Я всегда охотно готова объяснить молодой девушке, не знающей жизни, как ей следует поступить.
– Чего вы не должны были делать, – строго продолжал Гаджен, – так это идти и болтать об этом полицейскому… к тому же всего лишь сержанту! Никогда не следует связываться с полицией, если этого можно избежать.
– Достаточно неприятно, когда полицейские в доме.
– Ужасно неприятно, – прошептала мисс Симмонс. – Ничего подобного не случалось со мной раньше.
– Мы все знаем ее сиятельство, – продолжал Гаджен. – Я спокойно ко всему отношусь, что бы ее сиятельство ни сделала… Но полиция не знает ее сиятельства, как ее знаем мы, и не годится, чтобы ее сиятельство беспокоили глупыми вопросами и подозрениями только потому, что она разгуливает с огнестрельным оружием. Это на нее похоже, но у полицейских на уме только убийства и прочие подобные вещи. Ее сиятельство просто очень рассеянная леди, которая и мухи не обидит, хотя нельзя отрицать, что она оставляет вещи в самых необычных местах. Я никогда не забуду, – с чувством добавил Гаджен, – как она принесла живого омара[66] и положила его в холле на поднос для визитных карточек… Я думал, у меня начались галлюцинации!
– Это, должно быть, случилось до меня, – с любопытством заметила Симмонс.
Миссис Медуэй прервала эти откровения, указав взглядом на провинившуюся Доррис.
– Как-нибудь в другой раз, – сказала она. – Так вот, Доррис, мы хотим тебе добра. Связываться с полицией – это дурной тон. Помни об этом! Теперь можешь продолжать заниматься овощами и будь повнимательнее, чем вчера со стручковой фасолью.
Доррис шмыгнула носом.
– Да, миссис Медуэй, – сказала она и, шаркая ногами, пошла к раковине.
– Боюсь, сегодня у меня не получатся пирожные, тут нужна легкая рука, – пророчески произнесла миссис Медуэй. – А завтра это ужасное слушание в суде. Как вспомню, мне всякий раз делается не по себе. Подумать только, чтобы такое – случилось с нами!
Задвижка на калитке щелкнула, Пуаро выглянул в окно и, увидев визитера, очень удивился. Что могло привести к нему Веронику Крэй?
Она вошла, благоухая восхитительными духами, которые Пуаро тут же узнал. На Веронике, как и на Генриетте, был твидовый костюм и уличные туфли, но на этом их сходство заканчивалось.
– Мосье Пуаро. – Тон был мягкий и слегка взволнованный. – Я только сейчас обнаружила, кто мой сосед. Мне всегда хотелось познакомиться с вами.
Пуаро склонился над ее протянутыми руками.
– Я в восторге, мадам.
Вероника приняла эти знаки внимания с милостивой улыбкой, но от чая, кофе или коктейля отказалась.
– Нет-нет. Я пришла только поговорить с вами. Серьезно поговорить. Я обеспокоена.
– Вы обеспокоены? Мне очень жаль.
Вероника со вздохом опустилась на стул.
