Я отложил папку с ощущением беспокойства.
Такого рода детали — например, был ли снят после преступления чехол с клюшки, — это стандартные контрольные вопросы, на которые признавшийся в убийстве наверняка может дать ответ. Но Сара сказала, что «не помнит». Это плохо. Очень плохо.
Под папкой я обнаружил пачку листочков для заметок, сколотых скрепкой. Их-то Эйвор зачем хранила?
На самом верхнем написано:
На другом:
Мэрит — это жена Тура Густавссона. Значит, он велел своей помощнице, а попутно любовнице, покупать цветы для его жены. Очаровательно.
Лишь на последнем листочке я прочел кое-что интересное:
Я наморщил лоб. Имя Дженни не встречалось ни в одной из газетных заметок, какие я читал. Но откуда-то было мне знакомо.
Билет.
Бобби сказал, что получил билет от Дженни, подружки Сары. Может быть, речь о ней? Но почему тогда Густавссон интересовался ее бойфрендом?
Н-да, еще одной беседы с Эйвор не избежать, это ясно.
С любопытством я опять запустил руку в коробку. Пальцы нащупали тетрадь в твердом переплете. Кто-то перетянул ее резинкой и черкнул на листке:
Кто бы ни вел дневник, этот человек явно стремился писать кратко. Всего несколько строчек за день. Во многих случаях даже даты не указаны. А большей частью записи, похоже, вообще делались два-три дня в неделю. Я выписал даты всех убийств. Ни одна из них в дневнике не встречалась.
Я положил дневник на кухонный стол и опять открыл папку.
Снова принялся читать заметки старика Густавссона.
И чем больше читал, тем сильнее горячился. Ведь совершенно очевидно, что Густавссон только отмечал неясности в рассказе Сары, но глубже в них не вникал. Пропавший чехол от клюшки — всего лишь одна из многих. Как он обошелся со своими сомнениями? Поговорил с прокурором? Или, может, с Эйвор?
Стоя с папкой в руках, я чувствовал, как во мне растет решимость. По всей вероятности, Бобби прав. Адвокат его сестры не выполнил свою работу. А ведь «кой-чего знал».
Я решительно побросал все в коробку и пошел с ней к себе. Знал, что не смогу отложить дневник. Буду читать, пока не засну.
В субботу предстоит работа, а не отдых. Ведь, как я уже говорил, мне нужно принять решение.
Могу ли я в самом деле представлять покойного клиента?
Субботним утром я проснулся, лежа на спине, с Сариным дневником на груди. Белла молча стояла возле кровати. Проснувшись, она иной раз так делает: прокрадывается ко мне, стоит и смотрит на меня, пока я не открою глаза. Не очень-то приятно, не могу я привыкнуть к этой ее манере.
— Я хочу есть, — сказала она.
— И тебе доброе утро, — сказал я, отложив в сторону дневник.
Энергия вернулась ко мне в тот же миг, когда я коснулся переплета дневника. Перед тем как отрубился, я вычитал там много интересного. Уму непостижимо, почему полиция оставила дневник без внимания. — Голыш, — сказала Белла, когда я встал с кровати. — Сама такая, — отозвался я.
— Но я-то в пижамке. — Она подергала пижамную курточку.
— Не тяни, станет слишком большая.
Белла пожала плечами:
— Так и я тоже буду большая.
Я оделся и двинул на кухню.
— Фу, — сказала Белла, увидев вчерашнюю посуду.
Я согласился. Позавтракали мы перед телевизором. Белла смотрела детскую передачу, а я дочитывал последние страницы дневника Сары. Если дневник вообще ее. Что мне и предстояло выяснить в течение дня, как и многое другое.
— Давай одеваться — и в путь. К сожалению, сегодня мне надо немножко поработать.
— А где буду я? — спросила Белла.
Я улыбнулся:
— У бабушки, у маминой мамы.
Примерно через час мы были у Марианны.
— Что это шумит? — спросила Белла, когда мы стояли в маминой прихожей.
Поскольку Белла теперь моя дочка, а не сестры, я иной раз думал о том, не надо ли ей называть Марианну папиной мамой. Хотя, наверно, это только все запутает, а не упростит.
— Это вентилятор в подвале, солнышко, — сказала Марианна. — Понимаешь, тут на днях случился ужасный потоп, пришлось вызывать крепких ребят и вскрывать полы. Теперь они установили там вентилятор, чтобы все просушить.
— Наверно, можно оплатить за счет страховки дома? — спросил я, вспомнив про звонок по поводу счета.
— Наверно, — ответила Марианна. — По крайней мере я так думаю.
