А у ребят было прекрасное настроение, они даже похвалили кашу — впервые с тех пор, как начали работать на этой площадке.
После обеда обыкновенно начальник рассказывал что-нибудь. На этот раз Василий Игнатьевич молчал. Рабочие отдыхали, полулежа вокруг костра. Сеня прервал молчание — как всегда, развязно и дерзко:
— Василий Игнатьевич, расскажите о себе… Почему вы выбрали эту специальность — искать нефть?
Вопрос был малоинтересный, даже совсем неинтересный для ребят и задан только «для развития отношений»: Зырянов не захочет отвечать — и этим самым выдаст, обнаружит свою обиду, что и требовалось. Обижаются на своих, равных — на недостойных и младших не обижаются. Сеня добивался равенства. Зырянов и был равный — не из бывших господ и не из интеллигентов. Начальственная должность не делала неравенства. Черемных тоже начальник над бригадой. Но у Черемных нет превосходства, хотя он и старше и опытней всех рабочих, а во многом опытнее и Зырянова.
Василий Игнатьевич обладал каким-то личным преимуществом, не зависящим от должности и возраста. Неужели одно только образование дает ему такое непобедимое превосходство?.. Или — талант?
Чувства и мысли, тревожившие Сеню, не были доступны его менее развитым товарищам и получали у них иное понимание, более простое. Сеня дразнил начальника — они этим забавлялись и охотно поддерживали игру. Сеня оставался их коноводом, потому что он был ближе и понятнее Зырянова. Начальник не мог стать коноводом уже по одному тому, что опирался на мандат, полученный свыше, и платил казенными деньгами за работу. Конечно, за деньги они могли сделать кое-что, но душу, уважение не продавали и хотели показать ему это. Они относились ревниво к своей независимости.
Но все-таки с Зыряновым интересно было делать все, что он предлагал. Хотелось уже поработать на славу — помочь Василию Игнатьевичу и с его помощью показать себя тоже перед людьми!..
Неожиданно Зырянов заговорил.
— Мой отец служил на плотах лоцманом, — начал он медленно, поглядывая в сторону яркого моря, мерцающего полуденной синью.
И картины детства ярче моря вспыхнули перед его глазами, заслоняя притихшие воды, вялые волны озера. Небесная синь Байкала сменилась темной зеленью лесов на Выми-реке и сизым цветом кембрийских берегов…
— Мы плавали по мелким речонкам в скалистых, узорчатых берегах.
Меня, маленького, очень удивляли эти каменные узоры. Особенно поражался я тому, что узоры эти раскрашены в разные цвета. Часто линии узоров уходили под урез воды и вновь выходили из воды на некотором расстоянии. Я спешил с плота на берег при каждой возможности — увидеть возвращение линий, их смыкание. Я следил за связью их между собой.
Мне хотелось увязать их и убедиться, действительно ли эти линии бесконечны и узор их непрерывный…
Никто не мог объяснить мне тогда, как сделались разноцветными слои в берегах. А это особенно интересовало меня. Мне было лет одиннадцать или двенадцать, когда отец взял меня на перевал над верховьем реки Жирной. Он свалил там лес, а потом сделал плот, и мы поплыли. Речка пахла, как лампа. Воду нельзя было пить. Берега тоже пахли керосином. В них были жирные слои. От запаха болела голова, и трудно было провести плот. И вот я увидел, как вся речка покрылась черной масляной пеленой.
Отец не мог мне объяснить. «Всегда это было здесь…»
Я удивлен был до глубины души такими свойствами реки. Это было самое сильное впечатление в моем детстве. У всех спрашивал о Жирной реке, и никто не мог объяснить ее.
С тринадцати лет я уже сам водил плоты и мог беседовать с более грамотными людьми: это были приемщики леса, счетоводы в сплавных конторах, в лесорубческих артелях. Никто не видел такой жидкости, какую я видел на Жирной, никто не знал о ней.
Но вот однажды мне повезло. Когда мне было лет уже пятнадцать, на Печору приехала экспедиция и взяла меня лоцманом и проводником. Экспедиция искала нефть, но я не понимал, чего им надо, и сплавил их немножко не туда, куда они хотели. Они сначала ругались, а потом удивились и обрадовались как дети.
Начальник экспедиции сказал мне, что нефтяные земли можно узнать по их узору. А узоры земли я ведь знал наизусть в берегах всех рек, по которым хоть раз плавал. Я мог в своей памяти увидеть подробности, каких другой человек не заметит на месте. Я думал об этом очень упорно и не переставал думать во время отдыха, и на рубке леса, и на сплаве. Но тайна не давалась, и я не мог найти нефть.
Тогда появилась у меня такая догадка: все можно познать только через грамоту.
На реке говорили, что советская власть усиленно развивает образование. Ожидали, что откроют школу и у нас, в Вымьваиле, а скорее в соседстве, километрах в ста.
Я прилагал все силы, чтобы помочь семье. У нас было одиннадцать человек. Отец уже болел и был стар… Было очень трудно.