Две лесины, положенные одна на другую, тлели всю ночь. Проводник разжег их с комля — попросту развел костер под комлями — и на том покончил заботу. Огонь потянулся меж стволов, объедая кору и медленно въедаясь вглубь, деревья обугливались; на земле по сторонам двое поджимали стынущие ноги и ползли за огнем, не просыпаясь. Василий разбудил проводника с рассветом и погнал лодку дальше.
Утром они вышли на Лену. Течение было тихое, но весенний ветер сдувал лодку вместе с верхним слоем воды, не надо было паруса и весел. Тем не менее Василий работал веслами или заставлял проводника, а сам в это время торопливо читал книги, наполнявшие рюкзак: все, что удалось получить в дорогу по общей и нефтяной геологии и по Якутии.
Когда останавливались для обеда, якут садился у костра, смотрел на небо и сообщал:
— Ветры дерутся.
Нетолстые облака в голубой вышине плыли навстречу друг другу.
Потом якут сообщил с огорчением:
— Троицын день не пришел. Плохо!
В Якутии бывало всего два значительных дождя летом: около Троицына дня в июне и второй в июле, и от них зависел весь сытый год или голод. В представлении якута-крестьянина годовой праздник связан был именно с этим важным событием — дождем, а вовсе не с мифологическими событиями церковной истории. Дождь не пришел, — значит и праздника нет.
В береговых сельсоветах жаловались на сухое небо и спрашивали, будет ли дождь.
Против Буотомы проводник сказал:
— Кемис-Хая. Серебряная гора.
Василий не удостоил вниманием Серебряную гору. Ишь ты, подумал проводник, серебра не хочет. Золота, что ли, хочет? Еле слышный звук, чужеродный реке и горам, заинтересовал его больше, чем Серебряная гора.
Василий прибился к берегу и стал прислушиваться. Это было явственное частое постукивание. Оно приближалось снизу по Лене. Работал маленький мотор на лодке. Она прошла мимо них — белая, чистенькая, с каюткой. Проводник с восхищением сказал:
— Директор Черендейского затона. Сам директор смотрит.
— Где этот затон?
Директор стоял на борту, могучий человек с большой головой в форменной фуражке. Усы его видны были за полкилометра.
Василий переправился через Лену по тихой воде перед рассветом и ввел лодку в приток Томптор. В сельсовете на Томпторе ему дали лошадь и мягкий хомут, позволяющий лошади тянуть бечеву. Проводник сел верхом, лошадь потянула лодку на длинной бечеве до первого переката. На перекате лодка распалась.
Василий с проводником выловили из реки ящик с консервами, муку, соль, сахар, сухари, чай и разложили на гальке сушить.
После разъезда экспедиции Лидия осталась в деревне на весь день. К ней приходили крестьяне, особенно крестьянки, без зова — за человечным словом, потому что она была из Москвы, подающей надежды и судьбы народам и людям.
Она обыскала очень тщательно с помощью Сережи набросы гальки на косе. Сюда Иннях приносила и складывала образцы всего, что встречала на своей недлинной дороге от верховья, и то, что приносили ей ручьи и весенние потоки. Лидия помнила, что около устья Иннях были ранее найдены учеными остатки кембрийских трилобитов.
Против Усть-Иннях были найдены археоциаты.
Иннях омывала самое «обещающее» место — по левую сторону Лены.
На другое утро лошадь медленно потянула две лодки вверх по Иннях. Лидия без накомарника шла берегом и наслаждалась ходьбой.
Она подбирала и бросала гальку и обломки, а некоторые передавала Сереже. Ветерок лучше накомарника защищал от мошкары. Солнце нагревало камни, всю землю и воздух, до высоты роста Лидии, чтобы она могла идти в летнем легком платье и радоваться дружелюбной якутской природе. Все было яркое вокруг: небо и облака, река и галька, зелень там, где кончались галечники, на правом берегу, и бледно-розовые известняки в стене левого берега, особенно розовые в утренних лучах. Это была гостеприимно розовая, приветливо зеленая, синяя и голубая Якутия, но особенно зеленая, описанная так выразительно, хотя и старомодно, у Серошевского — как бы с птичьего полета под голубым небом: сплошной ковер разноцветной зелени, но больше всего темной, лесной, с оттенками лиственницы, ели, сосны, ольхи и тополя в различных местах.
И вот Лидия сама на этом ковре. Взволнованная, она радостно идет вдоль серебряной прошвы Иннях…
Сине-серебряный узор Лены с притоками, ветвистый и густой, вышит по всему ковру. Он тоже выражает лесную Якутию по Серошевскому. Поляк Вацлав Серошевский, политический ссыльный, поэтически изобразил Якутию в виде огромнейшей вышивки по ковру. Главное дерево узора — Лена. Ее корни погружены в Ледовитый океан. Серебряный гладкий ствол имеет много километров в обхвате. Его крона тремя гигантскими ветвями — Вилюем, Алданом и самой Леной — отогнута далеко на запад, словно давлением необычайного ветра. Тысяча ветвей-притоков растет по стволу Лены, а при них десятки тысяч серебряных веточек вышиты во всех ложбинках, углублениях и ущельях на пространстве трех миллионов квадратных километров.