— Удалый долго не думает — сядет да воет, — сразу подсказал буйноголосый.
— Иди ты к черту! — сказал Василий. — Скажи твоим архаровцам, что отсюда осталось тридцать километров до Жигалова, могут пешком уйти.
Лидия ласково взглянула на Савву, смягчая грубость Василия.
— Ладно, — сказал Савва. — Приказываешь и мне уйти?
— Я тебе не приказчик, сам уйдешь.
— И вдруг не уйду?
— Твое дело.
Буйноголосый отошел и начал толковать людям, что дотащить свои вещи до Жигалова каждому легче, нежели тащить свои вещи и чужие, да и баржу в придачу, как они делали всю дорогу. Люди бранились и удивлялись своей недогадливости и хитрости Зырянова, горько смеялись и вытащили пожитки из трюма.
— Вы больше не поддерживаете меня, Лидия Максимовна, — сказал Василий.
— А разве вам нужна от кого-нибудь поддержка? Вы отлично поддержали себя сами, когда выставили моего коллектора из лодки… И затем, вам ведь всегда везет…
Она с любопытством следила за ним, покуда он не скрылся за поворотом берега. К ней подбежал Савва:
— Куда он пошел?
— Не сказал, — ответила она, не скрывая обиды.
— Ладно, не горюй. От меня не уйдет. Я там свой мешок подкинул к вашим вещам…
Она смотрела, как он побежал по следу, проложенному Зыряновым, и тоже скрылся за поворотом берега. Там стоял маленький поселок Усть-Илга.
Савва постучался в первые избы. К удивлению его, везде еще спали, и спали крепко, несмотря на светлый день. Даже детей не было видно.
Его первое сердечное побуждение было — поднять заспавшихся жильцов Усть-Илги, которым давно пора заняться хозяйством. Он не стал терять время за недосугом стучать во все окна, а вместо того крикнул по улице:
— Эй, соль, соль!..
И поспешил на следы Зырянова. И уже из всех дверей на «соль» выскакивали заспанные люди, кое-как одетые… В те ранние годы едва еще налаживалась в Якутии расстроенная войной торговля, и достаточно было одного выкрика бродячего торговца «Соль!», чтобы поднять на ноги всю деревню.
Следы лежали на снегу, ясно оттиснутые самим Зыряновым и его мелконогим конвоем… Зырянов постоял в поселке с детьми. Вот они повели его в поле… Через поле — на ток. Зырянов как раз подошел к молотилке, и Савва увидел его.
Молотилка работала конным приводом, прямо на снегу. Шесть лошаденок неохотно ходили в приводе, и половина всех колхозников работала. Другие шесть лошадей кормились поодаль и отдыхали, а другая половина работоспособного населения отсыпалась в поселке. Колхоз был маленький, все его лошади были здесь.
Василий выбрал глазами единственного человека, стоявшего без дела, и рассеянно представился ему.
— Говори, — любезно сказал рослый председатель.
Но Василий молчал. Говорить было не о чем. Все было ясно — лошадей свободных не было. Все же Василий сказал:
— Мне нужны лошади до Жигалова. Мы тебе отработаем за лошадей.
Председатель плоховато понимал русский язык, ему представилось, что человек предлагает отработать вместо лошадей.
Председатель скользнул взглядом по щуплой фигуре прохожего человека и не ответил. Он, может быть, не думал в это время о лошадях, а больше о людях — людей не хватало в колхозе еще больше, чем лошадей.
В этот момент подошел Савва и протянул руку председателю.
— Договорились? — весело грянул он.
Лошади в приводе шарахнулись, на молотилке закричали, там что-то случилось. Председатель попытался вернуть себе руку, но веселый голос гостя, пугающий лошадей, настойчиво повторил:
— Договорились?
— Не знаю, о чем договариваться, — сказал председатель, чувствуя, что рука немеет в плену.
— Ну, вот и договорились, — сказал Савва. — Начальник правильно сказал тебе: колхоз не надо обижать. Мы отработаем за лошадей.
Председатель колхоза снова засветил «летучую мышь» на шесте. Значит, прошли еще сутки. Усталые лошади замедленно ходили возле молотилки.
— Может, отдохнете? — предложил председатель людям в мякинном облаке.
— Ничего, — прохрипел Зырянов за людей и за лошадей. — Еще поработаем.
— Пойдем, друг, — сказал председатель наверх.
— Слезай, слышишь, Буян! — сказал Зырянов.
Савва слез со стола молотилки. Он взглянул на председателя и пошатнулся. Буян удивленно и виновато обвел глазами людей, проверяя себя, и увидел, что все шатаются. Тогда он понял и поверил, что это он сам и шатается, а весь народ ходит крепко, и это успокоило его.
Председатель ласково обнял русского богатыря и увел.
К барабану встал Порожин. Это было замечено всеми сквозь одурь и мякинно-сонный туман в глазах. Но молотилка вымотала у геологов способность острить.
Почти все они были горожане, о сельской работе имели газетное и литературное представление. Молотилка удивила их, они отнеслись вначале с недоверием к самим себе — к своей чрезмерной усталости. Таня сразу высказала это со своей непосредственностью и балованной прямотой до наивности:
— Неужели вправду так трудно работать на молотилке?..
Сережа Луков, жалея Таню, возмутился:
— Какая это машина, если на ней так трудно работать? Чушь, такой машины не бывает!
