Но он, конечно, предпочел бы дождаться среди этих лоснящихся дубовых панелей и огромных окон. Отсюда управлялось самое богатое в мире золотопромышленное предприятие. У него имелось, наверно, не восемь миллионов на разведку. Василий решил: у него надо взять полтора миллиона.
— Войдите, — сказала девушка.
Он пошел быстро по ковровой дорожке вдоль длинного стола под огромным потолком (прямо церковь, подумал) и увидел вдалеке человека, который мог вызвать помощника после пяти минут разговора и просто сказать: «Дайте Зырянову полтора миллиона». Пять минут удачного разговора. Человек среднего роста сидел один, видимо не очень перегруженный.
— Я вас слушаю, товарищ Зырянов.
— Я нашел в Якутии нечто более драгоценное, чем золото: нефть. Но там же имеется и золото. Главнефть не имеет денег для Якутии. Вы можете сделать выгодную комплексную экспедицию на золото, олово и нефть.
Начальник нажал кнопку.
— Мы не будем заниматься нефтью. Кто-нибудь ждет? — спросил у вошедшей девицы. Он же знал, что никто не ждет.
Кровь бросилась в лицо Василию.
— Вы один можете разведать эту нефть. Следовательно, это ваш партийный долг.
Начальник взглянул на него и ничего не сказал…
Стеклянные двери-ворота Делового двора закрылись за спиной человека, почти дрожащего от стыда и гнева на себя. Он остановился на гранитном широком пороге площади Ногина — просторной, очень деловой и не заинтересованной в Зырянове. «Какая глупость — сказать начальнику Главзолота, что в Якутии есть золото! Это все, что ты мог ляпнуть? За полтора миллиона стоило придумать что-нибудь умнее для начала разговора — одно меткое, решающее слово, чтобы получить пять минут у миллионера. Но я не умею хитрить. Я не дипломат — я с тяжелого Севера. Я веду стрежнем тяжелый плот в холодной реке — только стрежнем через пороги, а никак не обходом».
Холодная булыжная площадь, всегда малолюдная, непрерывно торопилась трамваями, перебивала сама себя громозвонкими стрежнями во всех направлениях: вокруг делового здания Наркомтяжпрома; вверх по бульвару, мимо серого простого и внушительного дома ЦК партии; вовнутрь Китай-города по Варварке к Кремлю; вниз к Яузе в одну сторону, к Москве-реке — в другую. Василий не замечал ни малолюдья, ни трезвона. Вверху, на пригорке, слева стоял серый дом. Очень хороший тон серого, отличная облицовка. Василий смотрел на хорошо облицованный дом ЦК и шел к нему через порожистую площадь, сбивая носки и каблуки на выперших булыгах, не отрывая глаз от серой облицовки. Поднялся на пригорок и так же медленно прошелся. Несколько золотых больших букв прибиты прямо на темно-сером камне. Мы находим битуминозный известняк такого темно-серого тона — и знаем: его пропитала жидкая нефть когда-то и улетучилась, оставив в камне сухое вещество битума…
Василий вспомнил опыты по исследованию накопления влаги в почвах и, обрадованный, пробормотал:
— Природа не так легко отдает то, что она принимает!..
На курсах землеустроителей в Усть-Сысольске он увлекался этими опытами. Что, если применить лабораторную технику этих агрономических опытов к битуминозным доломитам?
Геохимические условия в породах веками не поддаются разрушению. И нефть могла сохраниться жидкой в кембрии, под перекрытием миллиарда годовых осаждений, наслоений, напластований — силура, девона, карбона, перми, триаса, юры, мела, третичного и четвертичного периодов?.. А все-таки неизвестно, сохранилась ли она. Василий неотрывно смотрел на темно-серое здание.
Милиционер вежливо козырнул ему:
— Вам нужно в ЦК или вы ждете?
— Одну минуту, товарищ! — Он должен был додумать. — Как длительно шел процесс выветривания этой нефти?
— Виноват? — Милиционер еще раз козырнул.
Василий спохватился, что додумывать не надо вслух, но объясняться было бы еще нелепей, и он сказал милиционеру:
— Миллионы лет, товарищ. Я это прослежу на опыте! И тогда пойду в ЦК.
Он сделал прощальный жест и вошел в вагон, еле поднимавшийся на Ильинскую горку. В то время возле ЦК проходил трамвай, обе линии, вниз и вверх по этой стороне бульвара.
Трамвай чересчур отставал от внезапного подъема настроения у пассажира. Василий вышел из вагона и энергично зашагал рядом, понемногу обгоняя его.
— Помог бы, чем так, налегке, — сказал вожатый со скуки.
Лидия, может быть, правильно обозвала его маньяком?.. «О чем-нибудь ты думаешь, кроме кембрия?» — «Ни о чем другом, пока не решу эту задачу».
Один из них отдыхал врастяжку на собачьих мехах. Откинул с глаз черную волосяную сетку, поднял взгляд и заострившийся нос к высоко бегущему небу, голубому и бело-разодранному о белую гору.
Другой упрямо и гордо сидел на своих нартах — а все же погнулась отвесная могучая линия спины, и глаза, светлые, голубые на почерневшем лице в пушистой округлой каштановой бородке, открывались изредка под волосяной сеткой, чтобы взглянуть на собак.
